1.

Многие идеологи протеста упрощают поиск разностороннего освобождения, размышляя о реальности в схеме «друг-враг». В качестве врага зачастую выделяют Вождя, Партию, Государство, Церковь, Корпорацию, Систему и т.д. Следует обратить внимание на то, что вышеописанные противники – это внешний враг. Восстание за свободу, четко выделяющее внешнего врага, – это неполноценное восстание. Оно прямолинейно, романтично и сдувает лишь сливки рабства, оставляя нетронутым его источник, его глубинные атомы.

Внешний враг всегда олицетворял зло. Желание противостоять ему заложено в нас изначально. Достаточно комфортно быть умничкой, которая заявляет: «Я за добро против зла». Даже бесы будут хлопать на такие заявления.

При этом реальность, как известно, относительна, и такие крайности как добро и зло не существуют в чистом виде. Именно поэтому любой протест падает на колени, сталкиваясь с объективной действительностью. Одно дело метать коктейль Молотова в полицейские кордоны, и совсем другое - поднимать восстание против порабощения, исходящего, к примеру, от родных и близких: родителей, братьев, семьи, друзей и т.д. Когда государство говорит тебе: «Заткнись и работай!», ты достаточно легко может послать его к такой-то матери. Но если ты выступаешь, к примеру, за сексуальное освобождение, за порно-анимализм и, тем самым, делаешь больно своему любимому или любимой, – протест становится рыхлым. Быть свободным – хорошо. Причинять боль любимому человеку – плохо. Здесь и возникает проблема выбора в освободительной борьбе и вопрос: «Нужно ли бороться за свободу, даже если ее обретение нанесет травму дорогому человеку?».

Большинство революционных котиков дадут правильный утопичный ответ: «Свобода есть высшая ценность, и ее обретение оправдывает любые меры, будь-то чувства или жизнь родных существ». Сказать так естественно и легко. Но многие ли из нас действительно готовы на подлинный протестный поступок, на настоящую жертву вне романтики? Если ты оказываешься в ситуации, где нужно выбрать между свободой и любовью, между двумя светлыми величинами, в какую сторону ты направишь себя? Правильного ответа не существует. Но указанная проблема говорит о том, что живой протест всегда неоднозначен, и уж точно мы не можем полагать его справедливым. Справедливость никогда не была подружкой протеста. Протест не может выступать за добро или зло. Он всегда преследует лишь индивидуальную, субъективную волю. Поэтому романтике здесь не место. Бороться за свободу и забирать ее – деяния одного порядка. Просто у палки всегда два конца. Вступая на тропу восстания необходимо понимать это, дабы не превратиться в модный гной, полагающий себя рыцарем светлого или какого угодно другого ордена. Подлинный революционер – это тот, кто понимает, что является человеком, а значит бинарной оппозицией: богом и дьяволом в одночасье. Говорить правду – это смотреть в зеркало и видеть там шампунь–два-в-одном: добро и зло.

2.

Смежную проблему сущности протеста иллюстрирует одно из известнейших высказываний российской поэтессы Алины Витухновской: «Если выдавить из человека раба, то ничего не останется». Это высказывание куда больше рассказывает нам об истинной сущности любого революционера, чем наиболее смелые трактаты эпохи.

Позволю себе нарисовать волшебную, фантастическую картинку:

Представьте себе успешного мужчину, живущего в комфортном и уютном мире. Вот он сидит на веранде кафетерия и, чавкая, поедает круасан с шоколадом. Он красивый, богатый и умный – настоящий идеальный лапочка. Он живет в удобном обществе, где можно все, кроме «некоторых мелочей». Он соглашается на пару-тройку табу, дабы эта красивая картинка всегда была его реальностью. Зачастую, он говорит себе: «Я свободен».

Чтобы уличить истинное положение дел современного человека, достаточно ввергнуть такого человека в необычную, но красноречивую ситуацию.

Итак, его похищают молчаливые неизвестные в красных масках да с кроличьими ушами. Они увозят мужчину в отдаленный лагерь в лесу, бреют его наголо, раздевают, обливают холодной водой, запрещают говорить, писать и вступать в какую-либо коммуникацию с другими заключенными.

Первое время его безжалостно мучают – лишают сна, избивают, накачивают психотропными препаратами, унижают, подавляют в нем все, что является личностью и, в целом, ведут себя с ним как с безродным животным. Начальник лагеря лишь однажды обращается к нему: «Не пытайся убежать! Повсюду ловушки и патрули с винтовками».

Проходит неделя и всем заключенным позволяют тихо и поспешно обедать друг с другом. Количество пыток уменьшается, давление лагерного режима ослабевает. Еще спустя некоторое время всем разрешают разговаривать, возвращают одежду и улучшают качество пищи, а также продолжительность сна.

Через месяц мужчина уже спокойно расхаживает по лагерю без оков, собирается с остальными заключенными на вечернее чаепитие. Пища в лагере заметно улучшилась – мясо, овощи, фрукты. Более того, сюда ежедневно привозят красную икру, заморские лакомства. Провели Интернет и кабельное телевиденье. Количество свобод увеличивается до предела. Мужчину будто возвращают в былое общество – можно все, кроме некоторых мелочей. Нашему герою снова уютно, и он часто улыбается.

Что произойдет, если начальник лагеря зайдет однажды в чайный клуб заключенных и скажет: «Лагерь – это ложь. Патрулей не существует, лишь актеры повсюду. Нет ловушек. Нет стен за лесом».

Как поступят заключенные? Трагедия современности заключается в том, что они не побегут прочь, ибо не поверят начальнику лагеря, сочтут его слова уловкой. Некоторые даже испугаются, подумав: «Быть может, пытки вернутся?» и заявят о согласии на чуток более строгий режим, лишь бы с ними больше не играли как сначала.

В конце концов, заключенные готовы жить в уютном мире с несколькими табу. Можно почти все. Так зачем нервничать?

Начальник лагеря будет прав, если расстреляет всех.

Мораль сей басни такова: Все мы в некотором смысле предатели, заключенные такого лагеря, согласные на «почти все можно» и живущие в вымышленной клетке без стен. Но ведь это и есть самое главное: фокус в том, что стен нет, но мы по-прежнему рабы. Поэтому иногда желаем свободы и полагаем себя революционерами.

Спрашивается, позволительно ли сегодня, в мире, где можно почти все, говорить о реальном протесте? Готовы ли мы к нему? Понимаем ли мы, чем он является и в каком облике существует? Можем ли мы понять, зачем он нужен нам, если, в целом, все уютно? Как воевать, если враг больше не тоталитарный вождь, а растворенные в свободах ограничения?

Правильного ответа нет.