Альтернативная гипотеза: тело в социальном контексте

Объяснение различий между полами и их неравенства предполагает ответы на два совершенно различных вопроса. Один из них касается социальной организации, а другой относится к области индивидуального поведения и психологии. Вопрос первый: почему женщины и мужчины как группы играли настолько различные и неравноценные роли фактически в любом обществе, существовавшем на нашей земле? Иными словами, почему разделение труда по половому признаку и установленная система мужской политической власти являлись нормой на протяжении человеческой истории? Вопрос второй: почему мужчины и женщины как отдельные индивидуумы предрасположены вести себя по-разному, что, как видно, происходит даже в современных обществах? Почему, например, мужчины чаще проявляют физическую агрессию, а женщины более заботливы по отношению к детям?

В последнее время дискуссии в области антропологии касаются, в основном, первого вопроса, то есть социальной организации. Разногласия вызывает следующая проблема: почему в древних сообществах, где люди занимались охотой и собирательством, развивалось разделение труда по половому признаку, но при этом не развивалась институционализированная система мужской политической власти? С одной стороны, я с надеждой слежу за этими дискуссиями, и меня ободряет осознание того, что, возможно, эти упражнения в поисках альтернативных объяснений гендерных универсалий не достигнут цели. С другой стороны, исходная постановка вопроса не вызывает у меня доверия, как и у любого рядового читателя. Сомнительно, что эти самые равноправные сообщества охотников-собирателей (даже если они когда-то существовали) могли не оставить следов соответствующих моделей половых различий и господства, которые могут быть обнаружены со временем. Именно им находят столь элегантные обяснения в таких теориях, как социобиология.

Исходя из того, что постоянная модель половых различий и господства существует, я принимаю предпосылки гендерных универсалий за исходные условия и перехожу к изложению их более обоснованного биоисторического объяснения, к которому я пришла к настоящему времени. Это не истина в последней инстанции, а лишь один из примеров того, как может выглядеть это объяснение с биоисторических позиций.

Универсалии пола в социальной организации человечества

Как было сказано ранее, любая серьезная попытка объяснить универсальные характеристики человека во времени и пространстве предполагает рассуждения о биоисторическом взаимодействии между неизменными факторами в биологии человека и неизменными факторами в человеческой истории и культуре. Соответственно, мое биоисторическое объяснение будет строиться на объяснении универсалий пола в социальной организации человечества путем помещения как мужского, так и женского тела в контекст, существовавший почти во всей истории человечества — в универсальную окружающую среду.

Ход рассуждений следующий. Когда-то существовали неоспоримые и повсеместные различия между мужчинами и женщинами на телесном уровне: только женщины могли беременеть и кормить грудью, а мужчины, в среднем, были крупнее и сильнее. Когда-то существовали также бесспорные и повсеместные особенности окружающей среды: повсюду и во всех культурах не было эффективных средств контроля над рождаемостью, не было заменителей материнского молока в виде детского питания, было мало технических инструментов для увеличения физической силы и мало рабочих мест, не использующих физическую силу.

В таком социоисторическом контексте различия между полами на телесном уровне способствовали тому, что большинство женщин находилось в положении беременных или кормящих грудью матерей почти на протяжении всего отрезка пути от начала менструаций до менопаузы. Благодаря этим различиям сообщество, вероятно, разрабатывало систему разделения труда с учетом пола: женщины повсеместно отвечают, в первую очередь, за уход за младенцами и воспитание старших детей, а мужчины – так же повсеместно в первую очередь – берут на себя ответственность за защиту всей группы и охотятся, там, где это возможно. Женщины обязаны, прежде всего, заботиться о детях и делать что-нибудь посильное, одновременно с основным занятием, по той причине, что дети всегда или внутри них, или возле них. Мужчины обязаны защищать и охотиться по двум причинам: во-первых, они крупнее и сильнее, а во-вторых, их свобода передвижения не ограничивалась постоянным присутствием детей.

Кроме развития системы разделения труда по признаку пола, большинство человеческих сообществ разрабатывало институциональную систему мужской политической власти. Хотя прчина этого не ясна, одно из возможных объяснений таково: если сообщество, не имеющее технологий, передает функцию защиты, скорее, мужчинам, чем женщинам, это может привести к тому, что в роли защитников мужчины-воины начинают считать себя (и другие воспринимают их) самыми главными и могущественными членами этого сообщества. Если так, они занимают общественное положение, позволяющее с легкостью контролировать решения всей группы, начиная с таких вопросов, как физическая безопасность – где можно жить в безопасности и когда нужно из тех же соображений сниматься с обжитого места. Еще одно возможное объяснение: поскольку женщины в дотехнологическом обществе постоянно заняты младенцами и более старшими детьми, по возможности, делая другие полезные дела, у мужчин просто больше шансов, чем у женщин, институционализировать имеющиеся у них рычаги власти, включая «брутальную» власть, как прямое следствие мужских роста, веса и силы.

Несмотря на то, что вышеупомянутая универсальная окружающая среда кажется слишком далекой от нас, чтобы ссылаться на нее при объяснении сегодняшних гендерных универсалий, факторы решающего значения, присущие такой среде, имели место даже в американском обществе всего лишь 150 лет назад; они и сегодня присутствуют во многих технологически неразвитых сообществах. Чтобы объяснить причину постоянства таких явлений, как разделение труда на основе пола и институционализация мужской политической власти, нет необходимости утверждать, что различия между мужчинами и женщинами генетически запрограммированы или что у них разные установки на уровне психики. Достаточно постулировать: неоспоримые и повсеместные различия между мужчинами и женщинами на телесном уровне на протяжении почти всей человеческой истории взаимодействовали с неоспоримыми и повсеместными особенностями дотехнологичной окружающей среды.

Но вслед за этой биоисторической возможностью встает вопрос, который почти всегда предъявляется в качестве основного возражения современному феминизму: если культурные достижения настолько изменили ситуационный контекст современной жизни, что физические различия между полами не имеют теперь функционального значения, как раньше, тогда почему мужчины и женщины продолжают играть настолько разные – и неравные – роли даже в современном высокотехнологичном обществе, где имеется не только эффективный контроль над рождаемостью и детское питание, заменяющие материнское грудное молоко, но и почти нет (или совсем нет) таких видов труда, где бы пол работника имел бы действительно решающее значение? На этот вопрос имеются два коротких ответа, и оба они касаются истории.

Краткий ответ таков: однажды установленные принципы разделения труда по половому признаку и система мужского политического господства породили целую сеть культурных убеждений и общественной практики, которые уже изжили себя и стали историей. Современные технологии, по всей вероятности, настолько изменили ситуативный контекст человеческой жизни, что старые убеждения и практики больше не могут всплыть de novo. Однако, современные технологии не могли и не могут немедленно покончить с инерцией всей прошлой культурной и политической истории.

Рассмотрим всего один пример этого парадокса современности. Современные технологии до такой степени трансформировали функциональное значение мужской и женской биологии, что впервые в истории человечества осталось очень мало видов деятельности, которые не могут быть выполнены на одинаково высоком уровне и женщинами, и мужчинами. Несмотря на это, многие общественные институты в Соединенных Штатах продолжают создавать чрезвычайные трудности на пути любого человека, который хотел бы быть одновременно и родителем, и работником на рынке оплачиваемого труда. В их число входят отсутствие отпуска в связи с беременностью, сложности в обеспечении присмотра или ухода за детьми, несогласованность во времени между продолжительностью учебного дня в школе и продолжительностью рабочего дня, неготовность работодателей принимать на работу на неполный рабочий день, географическая удаленность рабочего места от дома (последнее вошло в практику во время революционных преобразований в промышленности и резко возросло с переездом людей из городов в пригороды после Второй мировой войны).

По существу, в большинстве перечисленных общественных институтов не подразумевается, что, скорее, женщина, а не мужчина, должна отказываться от полного рабочего дня, чтобы ухаживать за детьми. Тем не менее, с учетом биологического факта женской беременности и биокультурной истории взращивания детей женщинами именно это решение почти гарантировано в любой семье, где есть два родителя и которая может себе позволить, чтобы только один из них ходил на работу и зарабатывал деньги. Являясь современным технически развитым обществом, Соединенные Штаты могут, таким образом, предоставлять возможность женщинам иметь столько детей, сколько они хотят. Однако Соединенные Штаты до сих пор не создали культурной среды, в которой женщины, принявшие решение иметь хотя бы одного ребенка, могли бы без особого труда выходить из роли няньки.

Эти рассуждения о взаимодействии исторических реалий современности с биологией проливают свет на центральную идею. Даже если определенное биоисторическое взаимодействие изначально установило мужское политическое господство, то его биоисторические первопричины (какими бы они ни были) теперь не имеют значения. Сегодня институциональная модель мужского политического господства, существующего почти в каждом известном обществе, сохраняется и воспроизводится современными культурными институтами, которые взаимодействуют с биологией здесь и теперь. Таким образом, мы должны исследовать вовсе не биологические источники мужского господства: мы должны исследовать эти современные культурные институции, если мы хотим когда-нибудь искоренить эту старую модель.

Половые различия в индивидуальной психологии

Анализируя половые универсалии в социальной организации человечества, под константой в человеческой истории и культуре (в моем представлении эта константа наиболее существенна) я подразумевала повсеместное отсутствие современных технологий. Соотнесение мужского и женского в контексте физического тела приводит ко всеобщему разделению труда по половому признаку, а также к институциональной системе мужского политического господства. А под константами в человеческой истории и культуре (наиболее значимыми в объяснении половых различий на уровне поведения и психологии индивидуума) я подразумевала разделение труда по половому признаку и институциональную систему мужского политического господства. Эта система, будучи когда-то созданной в результате взаимодействия биологии и истории, впоследствии создавала настолько различный жизненный опыт для мужчин и женщин, что тем самым мужское и женское трансформировалось, соответственно, в «маскулинное» и «фемининное».

Хотя все, что связано с приписыванием определенной психологической специфики каждому полу, будет широко обсуждаться в главе 5, здесь мне хотелось бы просто проиллюстрировать, как само разделение труда по половому признаку может приводить к появлению двух различных типов поведения у разных полов, часто обсуждаемых в плоскости биологии. Речь пойдет о физической агрессии и «материнской» отзывчивости по отношению к младенцам и детям раннего возраста.

В своем энциклопедическом литературном обзоре на тему половых различий у людей Элеонор Маккоби и Кэрол Джеклин пришли к заключению, что из всех форм социального поведения, когда-либо эмпирически изучавшихся, биологические факторы наиболее явно присутствуют в половых различиях в отношении физической агрессии. Их заключение основывается на четырех научно установленных фактах.

1. Во всех человеческих сообществах, доступных для исследования, мужчины более агрессивны, чем женщины.
2. Половые различия обнаруживаются в очень раннем возрасте, когда нет оснований считать, что взрослые по-разному «формируют» агрессию у мальчиков и девочек, оказывая на них социальное давление разной силы.
3. Сходные половые различия обнаружены у человека и человекообразных обезьян.
4. Агрессия связана с количеством половых гормонов, и ее уровень может быть изменен в экспериментальных условиях путем контроля их количества.

Однако, согласно последнему обзору Анне Фаусто-Стерлинг, по меньшей мере, три из четырех приведенных доводов оказались гораздо слабее, чем полагали Маккоби и Джеклин. Например, что касается данных о развитии ребенка, то, согласно последним представлениям, половые различия у детей раннего возраста в отношении физической агрессии и драк могут в равной мере быть как результатом различного обращения с мальчиками и девочками, так и результатом влияния биологических факторов. Даже в обзоре Маккоби и Джеклин упоминается, что родители трехмесячных младенцев обращаются с сыновьями более небрежно, чем с дочерьми. Современные данные о человекообразных приматах показывают следующее: половые различия в физической агрессии наблюдаются только у некоторых видов приматов, а не у всех без исключения; у этих же некоторых видов половые различия проявляются только в некоторых обстоятельствах. И, наконец, в отношении связи между физической агрессией и гормонами получены следующие данные: хотя имеются серьезные доказательства причинной связи тестостерона с физической агрессией у крыс и мышей, пока не имеется достаточных доказательств того же на примере людей или приматов.

Хотя Фаусто-Стерлинг подвергает сомнению даже окончательный вывод Маккоби и Джеклин о том, что половые различия в физической агрессии человека одинаковы у всех культур, для меня это утверждение звучит, по меньшей мере, так же сильно, как и раньше. Но при этом я не вижу необходимости напрямую увязывать биологию с мозгом и поведением в целях объяснения этого феномена. Совсем наоборот. Можно теоретически вывести, что само разделение труда по половому признаку является причиной появления этих повсеместных половых различий в агрессии через механизм присвоения мужчинам роли воинов, а женщинам — роли заботливых нянек.

Присвоение мужчинами, а не женщинами роли воинов могло явиться причиной появления половых различий в физической агрессии посредством следующего механизма: мужчины, и только мужчины проводят время — и не только в зрелости, но в детстве и в юности — в занятиях, напрямую связанных с боем или убийством; они проверяют свои физические силы и храбрость. Аналогично, присвоение женщинами, а не мужчинами роли заботливых нянек тоже обусловило половые различия в физической агрессии. Женщины, и только они проводят свое время, занимаясь одним из дел, которое, как уже доказано, снижает уровень агрессии — они заботятся о младенцах и маленьких детях.

Мое следующее утверждение согласуется с данным анализом физической агрессии: женщины повсеместно в большей степени, чем мужчины, психологически предрасположены к уходу и заботе о детях. Однако это происходит не по причине наличия у них женских генов или женских гормонов и даже не потому, что они вынашивают детей в своем теле, но потому, что при разделении труда по половому признаку женщинам, и только им, повсюду отводится роль няни. И эта роль дает женщинам и девочкам, но не мужчинам и мальчикам, определенный социальный опыт общения с детьми, который благоприятствует развитию того, что обычно называют материнской мотивацией, но я предпочитаю называть родительской мотивацией. С данной гипотезой согласуются результаты двух очень тщательно проведенных исследований, посвященных тому, как сам по себе контакт с младенцами способствует появлению родительского поведения у взрослых (первое исследование было проведено на крысах, а второе — на людях).

В исследовании, проведенном на крысах, новорожденные крысы помещались в клетку с одной взрослой крысой. Регистрировалось, как часто взрослая крыса проявляла различные формы родительского поведения: возвращала убегающих крысят к себе, наклонялась к ним, облизывала, строила для них гнездо. В качестве взрослой крысы в эксперименте участвовали здоровые самцы и самки с нормальным уровнем гормональной регуляции, а также самцы и самки, у которых гормональная регуляция отсутствовала в связи с хирургическим удалением яичек, яичников и гипофиза. Ни одна из взрослых самок никогда не давала потомства.

Результаты оказались поразительными. Хотя ни одна из взрослых крыс (ни самки, ни самцы) сразу же после предъявления им детенышей не проявляла родительского поведения, как это бывает у нормальной матери сразу после родов, со временем все взрослые самцы и самки стали демонстрировать все четыре вида родительского поведения. Кроме того, в поведении взрослых особей не было обнаружено различий, связанных с полом или с наличием или отсутствием у них гормонов. Это исследование недвусмысленно показало: хотя опыт переживания в связи с рождением ребенка, безусловно, сразу вызывает всплеск родительского поведения у родивших матерей (и даже у родивших крыс), простого опыта контакта с младенцами или ухода за ними, в конечном счете, достаточно для того, чтобы у мужчин и женщин в одинаковой мере появилась мотивация к разнообразному родительскому поведению, которое на практике обычно наблюдается только у матерей.

В исследовании, в котором наблюдались матери сразу же после рождения детей (роды были преждевременными), женщины в случайном порядке были разделены на две группы. Одной группе матерей, «контактной», разрешалось взаимодействовать со своими детьми, кормить их и, в общем, ухаживать за ними на протяжении периода от четырех до восьми недель, пока эти дети находились в больнице. Другой группе, «неконтактной», не разрешалось взаимодействие с детьми, пока те не наберут нормальный вес и не будут переведены в отделение, где их можно навещать и ухаживать. В то время, когда проводилось это исследование, отсутствие контакта матерей с младенцами практиковалось почти во всех американских больницах.

Чтобы установить, определяет ли наличие контакта общий уровень материнской привязанности, или преданности, или очень тесной связи с ребенком, каждая мать была объектом наблюдения в трех ситуациях: когда она кормила ребенка, когда его пеленала и когда купала. Первое наблюдение проводилось во время пятого визита матери в отделение свободного посещения; второе — через неделю после выписки ребенка из больницы; третье — в поликлинике через месяц после того, как ребенок был выписан домой. Потом была серия повторных обследований: многие из первично наблюдавшихся пар «мать — младенец» наблюдались по достижении ребенком двенадцати месяцев, затем двадцати одного месяца, а затем в промежутке между пятью и восемью годами ребенка. Во время первых трех наблюдений наибольший интерес представляли следующие два аспекта материнского поведения: (1) навыки ухода (как мать побуждает ребенка к кормлению; следит ли она за тем, чтобы в сосок поступало молоко; поддерживает ли головку ребенка); (2) уровень материнской привязанности или внимательности к ребенку (сколько времени она смотрит на ребенка, улыбается ребенку, говорит с ним, как долго она сохраняет с ним зрительный контакт и прижимает ребенка к себе).

Результаты исследования были очевидны. Различия между «контактными» и «неконтактными» матерями сошли на нет к моменту исполнения двадцати одного месяца ребенку. Первоначальные различия в навыках ухода за ребенком также исчезли через неделю после выписки ребенка из больницы. Несмотря на это, при исследовании контакта матерей с годовалыми детьми было очевидно: «контактные» матери все еще демонстрировали признаки большей привязанности к детям, чем «неконтактные» матери.

В целом, приведенные исследования поддерживают гипотезу о том, что женщины и девочки повсеместно более мотивированы заботиться о детях, чем мужчины и мальчики. Однако происходит это не из-за какого-то «материнского инстинкта», а по причине того, что разделение труда по половому признаку всегда помещает женщин и девочек в условия контакта, а мужчин и мальчиков — в условия отсутствия контакта с ребенком.

За пределами тела

Остается вопрос: действительно ли я считаю, что между полами нет иных биологических различий, кроме очевидных различий в их анатомии и физиологии? Здесь я занимаю позицию агностика. Насколько мне известно, аргумент Алана Алда может содержать зерно истины: мужчины потому агрессивнее женщин, что они страдают от «отравления тестостероном» в пренатальном периоде развития плода. Доводы Алисы Росси тоже могут содержать долю правды: женское материнское поведение обеспечивается женскими гормонами. И даже объяснение Камиллы Бенбоу в некотором отношении справедливо: мужчины успешнее овладевают высшей математикой, потому что имеют особую биологически обоснованную способность к математическому мышлению.

Но к тому, о чем говорят вышеприведенные доводы, я отношусь совсем не как агностик, или не вполне агностически. Может даже оказаться, что мужчины и женщины отличаются биологически в отношении какого-то количества отдельных способностей или видов предрасположенности.

1. Потенциально возможно такое множество частичных совпадений между полами в отношении всех этих способностей и предрасположенностей, что все иные отличия поблекнут, почти утратив свое значение, в свете более значительных и более очевидных различий на уровне мужского и женского организмов. Неважно, если будет доказано, что какие-то компоненты многих половых различий имеют биологическое происхождение. Эта информация мало или совсем ничего не добавит к нашему пониманию причин, по которым мужчины и женщины везде и всегда играли такие разные — и неравные — роли фактически в любом обществе в человеческой истории.

2. Думается, что вновь открываемые биологические различия будут так плохо согласовываться с требованиями работы, выполняемой современными женщинами и мужчинами в американском обществе, что это снова мало или совсем не продвинет нас к пониманию того, почему мужчины и женщины занимают такие разные — и неравные — позиции. Да, женщины могут, в среднем, достоверно оказаться биологически более внимательными к другим, чем мужчины, но тогда им надо будет становиться психиатрами, а не секретаршами. Да, может быть достоверно доказано, что мужчины, в среднем, более склонны к занятиям математикой; но это не объяснит того факта, почему так много женщин с высоким уровнем математических способностей не востребованы профессионально. Говоря более обобщенно, не имеет значения, насколько тонкие биологические различия между полами будут однажды обнаружены; эти различия никогда не смогут оправдать половое неравенство, которое на протяжении столетий было особенностью социальной жизни человечества.

3. Не имеет значения, какое количество тонких биологических различий между полами однажды будет обнаружено; их «калибр» и значимость в каждом конкретном случае будут зависеть от ситуативного контекста, в котором живут женщины и мужчины. Особенность ситуативного контекста, которая постоянно подчеркивалась в этой главе, состояла в повсеместном отсутствии в исторические времена современных технологий. Фактором сопоставимого значения в развитии половых различий и полового неравенства является центрированность на мужчинах, которая в каждой конкретной культуре вытекала из институционализации мужской политической власти.

Сандра Липсиц Бем "Линзы гендера: Трансформация взглядов на проблему неравенства полов". - М.: "Российская политическая энциклопедия" (РОССПЭН), 2004.