"Отголоски феминизма" (отрывок)

Мы нуждаемся в феминистском анализе категорий идентичности не только для того, чтобы определять конструкции власти, созданные бинарными оппозициями и представляемые как вечные, природно-обусловленные и универсальные, но также и для того, чтобы контекстуализировать эти категории и придать им историческую перспективу. Феминистская методология научила нас искать вариации различий и признаки конфликта каждый раз, когда мы сталкиваемся со слишком очевидными, "понятными" сущностями - и не только "мужчиной" и "женщиной".

Основываясь на нашей методологии, мы можем предположить, даже не являясь специалистами в данной области, что не существует ни единого Ислама, ни единого Среднего Востока. То, с чем мы сталкиваемся - это политически удобные ярлыки, маскирующие разнообразие государств и режимов в регионе, а также религиозных движений, включающих, кстати, и разные формы исламского феминизма. Большинство из них предлагает новые интерпретации Корана, оправдывающие необходимость изменения статуса женщин.

И эти направления феминизма, достаточно чуждые нашим традициями секулярного индивидуализма, нуждаются в определенном признании и автономии, как отмечает Фатима Гаилани (в настоящее время - член Большого Совета, работающего над политической реконструкцией Афганистана). Она призывает американских феминисток повлиять на внешнюю политику США таким образом, чтобы она не "спасала" афганских женщин, навязывая им наши ценности, а создавала условия, которые позволили бы им в полной мере участвовать в достаточно горячих дебатах о будущем их собственной страны.

Мы научились - что не всегда было легко - признавать все эти очень разные типы феминизма и приняли тот факт, что термин "феминизм" характеризует множество различных движений, зачастую конфликтующих друг с другом. Пара "глобальное/локальное" не полностью описывает это понимание, даже если воображаемые стрелки между этими понятиями направлены в оба конца.

При том, что существует узнаваемое ядро значения, феминизм (как любое другое понятие) следует понимать неоднозначно, как бы в переводе. Анна Тсинг, например, считает, что любой перевод "не верен себе", поскольку лингвистические и культурные различия, как и контекст употребления, влияют на значения терминов.

Возможно, "эхо" - даже лучшая метафора для обозначения неоднозначности слов и понятий, чем "перевод": она более мобильна и подразумевает не только искаженное повторение, но также движение в протранстве и времени - истории. А может быть, в наши дни, отмеченные печатью катаклизмов, было бы еще точнее говорить об отголосках - своеобразных "подземных толчках", которые порождаются различными эпицентрами и по мере своего развития изменяют геологический ландшафт. Слово "отголосок" также имеет значение непрерывной последовательности (отголосок - это цепочка эхо-отражений) и значение эффекта (отголосок - это также серия вибраций).

Наверное, мне нравится слово "отголоски", потому что оно лучше всего характеризует современные закономерности распространения, взаимного влияния различных феминистских теорий и акций. Это можно наглядно продемонстрировать на примере Франции, где в июне 2000 года феминистки предприняли успешную попытку провести закон о равенстве, который требует, чтобы на выборах выдвигалось равное количество женщин и мужчин-кандидатов.

События 11 сентября и конфликт на Среднем Востоке следующим образом повлияли на реализацию закона о равенстве. На последних президентских выборах во Франции правый националист Жан-Мари Ле Пэн приложил достаточно много усилий, чтобы обеспечить себе место во втором туре выборов. Ле Пэн избрал антиэмигрантскую - что во Франции означает антимусульманскую - позицию.

Мэр одного из индустриальных городов, фактически проголосовавших за Национальный Фронт, объяснил, что враждебность по отношению к эмигрантам-мусульманам, составляющим 15-20 % населения, возросла за последние несколько месяцев. "То, что произошло в Нью-Йорке, Афганистане и на Среднем Востоке, - сказал он, - углубило религиозную рознь". (Франция - это не единственное место, где локальная напряженная обстановка осмысляется в терминах "незащищенности" перед лицом угрозы терроризма (под которым в наши дни понимается все, что угодно - от преступлений несовершеннолетних до движений сопротивления в авторитарных государствах) и где результаты выборов нашли свое отражение как в местных, так и в международных политических процессах).

В попытках предотвратить победу на выборах партии Ле Пэна, центристские и левые партии во Франции решили не придерживаться принципа равенства при выдвижении кандидатов на выборы в Национальную Ассамблею, которые пройдут в ближайшие выходные. Один из партийных лидеров прокомментировал это так: поскольку "вопрос в том, чтобы победить", риск выдвижения женщин слишком велик.

Эта временная неудача французских феминисток - один из отголосков 11 сентября. Однако, можно проследить другие, более позитивные отголоски движения за достижение равенства. Используя аргумент о том, что гражданство - это не только голосование, но и политическое представительство, мексиканские женщины в Великобритании и индейские - в США, успешно лоббировали законы об увеличении своего представительства в законодательной власти. Это пример того, как хорошая идея может быть подхвачена и при определенной адаптации успешно срабатывать в различных контекстах.

Отголосок - достаточно удачная метафора, позволяющая анализировать глобальную циркуляцию феминистских стратегий, а также такие термины, как феминизм и гендер. Принято считать, что оба понятия - гендер и феминизм - имеют англо-американское происхождение, что для некоторых критиков иллюстрирует однонаправленную траекторию глобализации в распространении как товаров, так и идей.

В свете такого подхода феминизм - это еще один товар с наклейкой "Сделано в США", разрушающий культуру традиционных обществ, а гендер (и сходные понятия) - та сила, которая угрожает естественным или "данным Богом" различиям между полами. Хотя на самом деле ни феминизм, ни гендер не совпадают даже по происхождению, если его вообще можно проследить.

Формы, которые они принимают и значения, которые им присваиваются, всякий раз приспосабливаются к местному контексту и затем производят собственные отголоски на международном уровне.

Возьмем в качестве примера гендер - термин, который возник в американских феминистских кругах. Даже в начале своего существования он не имел фиксированного значения, кроме, пожалуй, определения "социального пола". Некоторые феминистки считали половые различия данностью и основой, на которой строятся гендерные системы; другие были убеждены, что половые различия также являются следствиями исторически вариативных дискурсивных гендерных практик.

В первом подходе достаточно большое внимание уделялось различению пола и тендера, а также процессу культурного конструирования - предписания ролей, приписывания людям определенных черт в зависимости от их пола; при этом проблема природной предопределенности практически не затрагивалась. Исследования в рамках этого подхода носили в основном эмпирический характер: истории жизни выдающихся женщин, биографии женщин-писательниц и художниц; статистические показатели дискриминации в сфере занятости; свидетельства сексизма врачей, священников, педагогов и политиков.

Второй подход отверг такие дихотомии, как пол/тендер и природа/ культура. "Если неизменность пола неочевидна, - писала Джудит Батлер, - то возможно, что "пол" является в той же степени культурным конструктом, как и гендер; на самом деле по сути своей он всегда был гендером, из чего следует, что различие между полом и гендером является иллюзорным". Исследования, предпринятые в рамках данного подхода, в большинстве своем касались вопроса о том, как производятся и институциолизирутся половые различия, и зачастую базировались на постструктуралистской и/или психоаналитической теории.

Однако, наше деление на эмпирический и теоретический подходы потеряло четкость, когда феминистки в разных странах мира начали использовать термин "гендер", иногда переводя его (как правило, с большими трудностями), иногда оставляя в первоначальном виде. В обоих случаях возникли определенные противоречия, а местами - невероятно интересные субверсии вплоть до того, что пол занимает место гендера, а гендер - место пола.

В Восточной Европе различные теоретические подходы к употреблению термина "гендер" оказались тесно связанными с определенными политическими позициями. Те, кто искал аргументы против право-консервативных представлений о природной или богоданной предопределенности биологических фактов, взяли на вооружение теории, сфокусированные на деконструкции бинарных оппозиций и подчеркивали непредопределенность и многообразие, а также изменяемость различий, приписываемых биологическому полу. Те, кто, напротив, столкнулся с лево-консервативными представлениями, которые, в частности, гласят, что равенство ведет к сглаживанию различий (как правило, через вхождение женщин в категорию Man - человек, мужчина), всячески пытались сделать половые различия и то социальное неравенство, которое они порождают, центральной точкой своих рассуждений и очевидным фактом общественной жизни.

Для них при обращении социальной политики к фактам тендерного неравенства большое значение имели статистические документы. Для этих феминисток не имело значения, что половые различия подвержены изменению; их главной целью была демонстрация того, что пол является, но ни в коем случае не должен быть в будущем основой для неравной социальной поддержки. В зависимости от конкретных местных условий, феминистки в различных посткоммунистических странах столкнулись с разными сочетаниями вышеописанных консервативных позиций. Сообразно своим политическим убеждениям они комбинировали различные теоретические подходы для создания собственных стратегий. Эти новые комбинации затем прозвучали на международном уровне (например, на мероприятиях ООН) и многие из них были применены в новых обстоятельствах для других стратегических целей.

Можно рассказать аналогичную историю об отголосках феминизма. Я бы хотела поделиться двумя. Первая история - о Юлии Кристевой, которую принято считать французской феминисткой (наряду с Эллен Сиксу и Люси Иригарэ). Среди американских феминисток в 80-х годах французский феминизм приравнивался к постструктуралистским теориям языка и психоанализу с акцентом на различиях; он противопоставлялся более эмпирическому и социально-научному англо-американскому феминизму, делавшему акцент на равенстве.

Естественно, это противопоставление внесло много неточностей в общую картину. Так, например, не были замечены французские ученые и активистки, работавшие в парадигме социальных наук и равенства и англо-американские постструктуралистки. Затушеванной также оказалась история "перекрестного опыления", которая крайне характерна не только для франко-американской оппозиции, но и для оппозиции между восточно-европейским и западным феминизмом, ставшей актуальной в 90-х годах.

Юлия Кристева родилась и получила образование в Болгарии, где начала свою карьеру как переводчик Михаила Бахтина. Бахтин разработал свою историзированную версию структурализма (вариант структуралистской семиотики Юрия Лотмана и структурализма Романа Якобсона, не говоря уже о других ученых, работавших на той же ниве в то же время) как вызов сталинистским догмам. Бахтин делал упор на формальное прочтение текста, что должно было составить альтернативу официальным советским социологическим характеристикам художественной и культурной продукции. Предположение, что значения могут создаваться посредством диалога, противоречило убеждениям коммунистического государства.

В середине 60-х годов Кристева уехала в Париж и привнесла бахтинское понятие полифонии во французские структуралитские дебаты, предложив термин "интертекстуальность", призванный, согласно ее собственным словам, "добавить динамизма структурализму". Таким образом, то, что нам известно как французский феминизм, подверглось серьезнейшему влиянию с одной стороны, антикоммунистических философских движений на "востоке", с другой - теории, центром которой было не столкновение различий, а взаимодействие как основа коммуникации.

Эта история о "восточно-европейских" корнях могла бы заставить задуматься тех "западных" феминисток, которые в 90-х годах предложили так называемую "феминистскую теорию" (в единственном числе!) для решения проблем женщин посткоммунистической эпохи.

Несколько более запутанно события развивались в 70-х годах: в то время, как некоторые английские и американские феминистки искали возможности очередного объединения марксизма и феминизма (в контексте новой левой идеологии), "восточные" феминистки в рамках движения сопротивления отрицали официальную теорию коммунистических государств через различные версии структурализма и, впоследствии, постструктурализма. Как показала Миглена Николчина, на "востоке" как до, так и после падения коммунизма было известно достаточно много теорий и некоторые достижения "западного" феминизма успели дать отголоски еще в коммунистические времена.

Тем не менее, в 90-е годы, когда разделение между "востоком" и "западом" стало особенно острым, теория однозначно приписывалась "западу", а "востоку" была уготована роль сборщика эмпирических данных. (Западные фонды - Фонд Сороса, Фонд Форда и т.д. - также поучаствовали в этом, оплачивая только переводы западных феминистских книг на восточноевропейские языки).

Это разделение на "восток" и "запад" и сопутствующее ему стирание истории - общей интеллектуальной истории региона и множества конкретных историй (как интеллектуальных, так и политических) различных вариантов коммунизма в Польше, Венгрии или Югославии - породили множество отголосков. Они занимают спектр от достаточно невинных разногласий в феминистской сети "Восток/Запад" до гораздо более серьезных действий Кэтрин МакКиннон в защиту изнасилованных хорватских женщин.

Недостаточно разбираясь в тонкостях югославской политики и не догадываясь о существовании мультикультурных феминистских сетей на территории Хорватии, МакКиннон в конце концов вступила в альянс с хорватскими националистами, чья озабоченность судьбой изнасилованных женщин не распространялась за границы их собственной страны и не помешала им объявить изнасилование боснийских и сербских женщин естественным элементом войны.

Действия МакКиннон возымели следующие последствия: в то время, как она успешно привлекла внимание к одному из неприглядных аспектов этнической чистки, она отрезала себе путь к критике разжигающего ее источника - агрессивного национализма - и сделала более опасной жизнь югославских феминисток, пытавшихся предложить подобную критику. Среди них были те, кто, начиная с 1991 года неделю за неделей выходил на улицы для выражения молчаливого протеста. Они известны как "Женщины в черном".

История этого движения - вторая история об отголосках феминизма, которую я хочу рассказать. Движение "Женщины в черном" возникло в Иерусалиме в 1988 году (время первой Интифады), когда женщины выразили свой протест против оккупации западного берега реки Иордан и сектора Газа.

"Раз в неделю в одно и то же время на одном и том же месте - главном перекрестке Иерусалима - собиралась группа женщин, одетых в черное и державших знак в виде поднятой руки с надписью "Прекратите оккупацию". Идея быстро и совершенно спонтанно была подхвачена в других районах Израиля, где часто реализовывалась совместно израильскими и палестинскими женщинами, а затем и в других странах, породив серию акций солидарности с израильскими женщинами.

"Около 1990 года, - как написано на сайте "Женщин в черном", - идея зажила самостоятельной жизнью". Митинги "Женщин в черном" проводились во многих странах и, как правило, не имели ничего общего с израильской оккупацией. В Италии женщины таким образом выражали протест против насилия со стороны мафии, в Германии - против нападений неонацистов на рабочих-мигрантов, в Индии - против ущемления женщин религиозными фундаменталистами.

В бывшей Югославии (Белграде, Загребе, затем - и в других городах) начиная с 1991 года "Женщины в черном" выступали против этнического национализма, наводнившего страну во время войны и до сих пор определяющего политику в регионе. Не далее чем в мае 2000 на Фиджи "Женщины в черном" протестовали против свержения демократически избранного правительства.

В настоящее время по всему миру регулярно проводится 123 демонстрации "Женщин в черном"; одни - в эпицентрах конфликтов, другие - как акции солидарности. Некоторые инициативы такого рода имеют достаточно долгую историю (проводятся даже международные встречи); другие (большинство) возникают ненадолго - как отклик на конкретную ситуацию.

Эффект таких выступлений тоже различен и отчасти зависит от того, насколько далеко проводится акция от очага насилия, против которого она направлена. Конечно, быть "Женщинами в черном" сложнее и опасней в Израиле, Сербии или Косово, чем в Лондоне или Нью-Йорке (кроме тех случаев, когда западные активистки приезжают на место конфликта - как прошлой зимой в Рамаллахе - или когда они становятся объектом пристального внимания собственных властей - как участницы акций после 11 сентября в Сан-Франциско, подвергшиеся расследованию ФБР по подозрению в пропалестинских международных связях).

Чем дальше группа поддержки находится от места событий, тем ей сложнее выбрать правильную политическую мишень для своей акции, как обнаружили лондонские "Женщины в черном", объединившись для протеста против НАТОвских бомбежек Сербии/Косово. Они заметили, что их достаточно общая цель - сохранение мира - легко подменяется чужими конкретными целями и прекратили акцию, как только поняли, что стоят в одном ряду с демонстрациями сторонников Милошевича и сербских националистов.

Наряду с этим очевидно, что международное движение "Женщин в черном" получило определенное признание в качестве политической силы. В 2001 году две женщины - из Косово и Белграда - от лица международной сети "Женщин в черном" получили награду ООН за вклад женщин в мирное урегулирование. В прошлом году "Женщины в черном" также были номинированы на Нобелевскую премию по предложению членов парламента Дании и Норвегии.

Довольно трудно представить себе, чтобы такие серьезные награды вручались не организации, а, собственно, движению, подходу, неорганизованному феномену. Ведь "Женщины в черном" - это стратегия, основанная на импровизации; она воплощается локально в разных местах без координации с каким бы то ни было центром.

Согласно их собственному определению, "Женщины в черном - это свободная всемирная сеть женщин, преданных делу мира и справедливости и активно выступающих против войны и других форм насилия", причем не абстрактно, а в конкретных ситуациях. Это не организация, а (опять же, по их собственному выражению) "способ мобилизации и формула действия".

В качестве практических средств мобилизации выступают телефонная связь, электронные рассылки и личные связи. Символическое средство - парадоксальное выступление перед лицом репрессивной власти. Парадоксальное - потому что безмолвные свидетельницы, не предпринимающие насильственных действий, символизируют безвластие и выглядят безобидными, в то же время определенно предлагая мирное решение как единственную рациональную альтернативу катастрофе.

Акция воспроизводится в неизменном виде (все женщины, все в черном, стоящие молча и мирно в общественном месте регулярно в одно и то же время), но цели ее варьируются в зависимости от политической ситуации, на которую направлено выступление. Женщины участвуют в этих акциях как феминистки, не претендуя на природно-обусловленное миротворчество. Они согласны с тем, что, как правило, "именно женщины прежде всего страдают от гендерно окрашенного насилия как в военное, так и в мирное время и большинство беженцев является женщинами". Но не женская сущность, а именно феминистский анализ приводит их к убеждению, что "маскулинные культуры особенно склонны к насилию" и дает им "собственный взгляд на безопасность" и войну.

"Женщины в черном" применяют то, что я называю феминистской аналитикой власти, в конкретных (и различных) политических контекстах. Их акции противоречат официальным представлениям о "друзьях" и "врагах", они отказываются принять (и тем самым сделать реальным) свое участие в "фиктивных множествах", которые создаются политическими лидерами. Вместо этого они в буквальном смысле демонстрируют сложные политические реалии, признавая исторические взаимосвязи.

Так, в Израиле "Женщины в черном" объединяют палестинских и еврейских женщин вопреки представлению, что они с необходимостью должны принадлежать к противоборствующим сторонам. В Белграде состав "Женщин в черном" многонационален - он напоминает согражданам этих женщин о том, что несколько поколений сербов, хорватов и боснийцев жили бок о бок, создавая семьи и являясь гражданами одной страны, пока националистская агрессия не разбросала их по разным лагерям.

Совсем недавно, в августе, сербские "Женщины в черном" призвали к прекращению вооруженного насилия в Македонии против албанского, турецкого, сербского и македонского населения. Во времена бомбежек НАТО в 1998 году их называли "внутренними врагами Сербии" и американскими диверсантками, их демонстрации были запрещены.

Ежегодный отчет движения, выпущенный в том году, написан как "раскаяние" в семи годах активизма и борьбы с этнической гомогенизацией и милитаризмом. Я хочу привести отрывок из этого документа, поскольку он представляет собой классический (и в то же время своеобразный) пример прикладной феминистской методологии. Мы слышим его, как эхо, чувствуем его, как отголосок.

"Я каюсь в том, что уже много лет выступаю против войны: в том, что не соглашалась с избиением людей других этничностей и национальностей, вероисповеданий, другой расы и сексуальной ориентации; в том, что не присутствовала на церемонии забрасывания цветами танков, едущих воевать в Вуковар в 1991 и в Приштину - в 1998 году; что кормила женщин и детей в лагерях беженцев, школах, церквях и мечетях; что собирала посылки для женщин и мужчин в подвалах оккупированного Сараево в 1993, 94 и 95 годах; в том, что в течение всего года пересекала границы балканских этно-государств, потому что меня интересует солидарность как политика; в том, что понимаю демократию как поддержку активисток/подруг/сестер, выступающих против войны - албанских женщин, хорватских женщин, цыганских женщин, женщин без гражданства; в том, что я сначала призывала к ответу убийц из своей собственной страны, а потом - из других стран, потому что я считаю это ответственным политическим поведением для любого гражданина; в том, что во все времена года я настаивала на прекращении резни, разрушений, этнических чисток, насильственной высылки людей из страны и изнасилований; в том, что я заботилась о других в то время, как патриоты заботились о себе".

В этом тексте заключено не только несогласие с властью государства (отказ санкционировать его действия как символически, так и практически - "Я не соглашалась", "Я не присутствовала"), но и активное пересечение его границ ("Я кормила женщин и детей в лагерях беженцев", "Я собирала посылки для женщин и мужчин ... в Сараево", "Я пересекала границы балканских этно-государств"). Это позиция агентов сопротивления (ответственных граждан), которые настаивают на том, что политические альтернативы режимам, под властью которых они вынуждены жить, существуют (существовали, будут существовать).

Примечательно, что "Женщины в черном", в отличие от многих более ранних феминистских мирных движений, не строят свою деятельность на утверждениях об одинаковости всех женщин или феминистском единстве. Напротив, существование "Женщин в черном" как "способа мобилизации и формулы действия" предполагает фундаментальные различия между феминистками - различия в контекстах, истории, понимании категории женского и самого феминизма.

На международную встречу в честь десятилетия сербского движения "Женщин в черном" съехались 250 женщин из 16 стран. Такие встречи дают возможность обменяться информацией и наметить новые мишени для акций, но на них не предпринимается попыток составить общую программу действий, помимо общей стратегии сопротивления милитаризму и насилию.

Признание разнообразия является базовым, несмотря на то, что форма протеста и название участниц движения сохраняются неизменными. "Каждая группа автономна; каждая группа направляет свои действия на те проявления личного и государственного насилия, которые существуют в ее стране, ее части света". "Женщины в черном" воплощают феминизм как стратегическое действие в конкретной ситуации: они действуют не через решение проблемы "глобального/локального", а через множество перекличек, отголосков, изменяющих мир.

Следы истории

Я считаю, что "Женщины в черном" - пример феминистской аналитики власти в действии - это один из многочисленных отголосков оттачивания феминистской теории и методологии в течение последних 20 лет. (И я не хочу сказать, что это лучшая или наиболее креативная форма воплощения феминистской политики - просто удачный пример отголосков феминизма). Это движение не ограничено темами, представляющими интерес только для женщин; оно работает в масштабе политики в целом. Оно пытается осадить раздутые мечты о национальном единстве и показать токсичность этнических чисток. Оно настаивает на возможности взаимного признания и на преодолимости различий, отказывается принять практики власти как естественные или неизбежные, настаивая на рассмотрении альтернатив. Кроме того, "Женщины в черном", если вспомнить один из исторических лозунгов, "говорят правду властям": молчаливые свидетельницы насилия бросают жест упрека тем, кто считает их зависимыми, декларируя управление в их интересах.

Но в этом жесте - все женщины, все в черном, молчащие и осуждающие - также заметно явное эхо более ранней истории: феминистская политика базировалась на убеждении в моральном превосходстве женщин, которые как матери ставят интересы других и заботу о них выше своих собственных интересов. Обращение ко "всем женщинам всех стран, с одинаковой болью рожающих детей", легло в основу Женской международной лиги за мир и свободу, созданной в начале Первой мировой войны.

Этот исторический эпизод повлиял на многие движения за мир первой и второй волны феминизма (например, Greenham Common) и до сих пор для некоторых является основой идеологии всемирного сестринства. Хотя "Женщины в черном" устойчиво избегают призывов к действию или объединению на основе материнства, отголоски этого эссенциализма в женских демонстрациях прослеживаются достаточно четко.

И это естественно, поскольку отголоски распространяются не только горизонтально, пересекая границы, но и вертикально - исторически пронизывая время. Феминизм создается из своих методов, теории и истории. Мы переносим свое прошлое в настоящее, хотя и не полностью. Когда мы распространяем свою политику гораздо дальше, чем протесты против гендерной дискриминации, мы действуем как эхо (но не повторение!) старого феминистского утверждения, что интересы женщин - это интересы общества.

Мы видим повторения, а не плавную последовательность, поскольку повторение само по себе создает разницу, является разницей. Возможно, именно сознание неизбежности и вездесущности различий отличает наше понимание от позиций наших предшественниц. Для нас различия - это факт человеческого существования, инструмент власти, аналитический инструмент и черта феминизма как такового.

При этом мы говорим о различиях не как о резком контрасте, а как об эхе, последовательности отзвуков, отголосков. Эта конференция - один из таких отголосков. Ее название и атмосфера созданы группой женщин, готовых к совместной работе и интеллектуальному обмену и пытающихся стимулировать эти же процессы в Американской исторической ассоциации.

Хотя мы можем идентифицироваться с тем сопротивлением, которое Дороти Фаулер оказала Стэнли Паргеллису, восхищаться ее настойчивостью и (в моем случае) завидовать ее терпению, наш феминизм отличается от ее феминизма. Мы живем в другом мире: мире постколониализма, последствий холодной войны, постмодерна.

Те различия, которые принесли 60 лет разделяющей нас истории, сложно осмыслить, не сбиваясь на бинарное мышление, которое я критиковала все это время. Только отдаленность во времени и пониженная чувствительность к тому контексту позволяет нам предположить, что Фаулер столкнулась с более простой задачей, чем наша и что наши инструменты острее, чем те, что были у нее. Вот почему метафора отголосков более удачна для того осмысления нашего отношения к феминистской истории, которым мы собираемся с почтением заняться в ближайшие несколько дней.

Отголоски феминизма не всегда имели последствия, аналогичные землетрясению, но создавали самые разные толчки, волнения и исторические сдвиги как в пространстве, так и во времени. Мы ценим эти волнения, потому что лучшие из них провокационны и инновационны, парадоксальны и революционны. И они всегда оставляют следы на своем пути: иногда очевидные, иногда неощутимые, проявляющиеся как отклики и повторения на социальном, политическом и персональном уровне. Они изменяют само наше существование - как женщин, как граждан и как стратегических акторов, действующих в рамках своей ситуации, привнося изменения в свой мир.

Перевод Анны Клециной и Натальи Ивановой