Мальчик, который боялся

Послушай, мам, я этого не хотел. Я, правда, не хотел, чтобы все так получилось. И я ни в чем не виноват, абсолютно, ты должна это понять! Ты должна мне поверить, ведь ты же моя мама! Ну, что ты молчишь?..

Не веришь мне? Не понимаешь, как такое могло произойти? Я и сам еще не совсем понимаю… Все так запутанно, так сложно и так болит голова… И все мое тело болит ужасно – видишь эту кровь? Посмотри, она еще не засохла. Думаешь, это не так уж и больно, а?

Ну, понятно, сейчас ты скажешь, что я мужчина и не должен хныкать, как девчонка, из-за каких-то царапин. Что я должен быть сильным и смелым. Верно? Откуда я знаю? Да ты ведь всегда мне так говорила! Всегда, сколько я себя помню. Ты мужчина, ты должен, мужчины так себя не ведут…

Да нет, я тебя ни в чем не собираюсь обвинять, нет-нет. Я люблю тебя, мама. Я всегда тебя любил и буду любить. Ты мне веришь? Я просто устал. Ты даже не представляешь себе, как я устал…

Спой мне колыбельную, мама! Ну, помнишь, ту, что ты мне всегда пела, когда я был маленьким: «Баю-баюшки баю! Не ложись на краю. Придет серенький волчок, и укусит за бочок…» Помнишь тот ковер, что висел над моей кроватью? Ну тот, старый ковер, на котором был изображен заснеженный лес, несущаяся во весь опор тройка, остервенело нахлестывающий коней крестьянин и несколько черных волков, настигающих сани? Я всегда думал, что ты поешь об одном из них – застывшем в чудовищном прыжке, огромном сильном звере, с высунутым розовым языком. Я смотрел на него и мысленно переносился туда, в тот лес. Я слышал удары бича по упругим лошадиным спинам, видел кровавые полосы, остающиеся в лоснящейся шерсти, слышал ужасающе звериный, испуганный вой человека, хриплое дыхание коней, скрип снега под полозьями… И видел как абсолютно бесшумно бегут волки. Вот они настигают коней, прыгают им на шеи и начинают молча и яростно рвать теплую плоть, брызжет кровь, кричат кони, кричит разрываемый на части человек, волки сбиваются в кучу над трупами, довольно урча и чавкая плотью, а затем мой волк, тот, что изображен прямо над моей подушкой, поворачивает морду и улыбается мне розовой пастью. Вот тогда-то я и начинаю кричать.

Боже мой, как громко я кричу, и этот крик вырывает меня из цепких объятий потусторонья, я снова оказываюсь в комнате, сидящий на разворошенной постели, в темноте, и ты прибегаешь, подхватываешь меня на руки, спрашиваешь, что случилось, но я могу только вопить, а затем пытаюсь вставить между воплями: «Волк! Волк! Волк!»
Следующим вечером ты пришпиливаешь на ковер большой кусок плотной ткани и объясняешь мне, что волков больше нет и не будет. Но я-то знаю, что волки все еще там и им совсем ничего не стоит прогрызть тряпку и выбраться наружу. Я отворачиваюсь от ковра и стараюсь заснуть, но что-то мешает мне под боком, что-то ужасно колет мне кожу, я приподнимаюсь, смотрю, что это такое и отчетливо вижу громадную черную волчью лапу выбирающуюся из-под моей подушки, чтобы задушить меня. Волк уже вышел! Я воплю и воплю, глядя, как волчья лапа медленно втягивается обратно под подушку.

Когда ты прибегаешь на мой дикий крик, волк уже уходит. Ты поднимаешь мне подушку, одеяло, чтобы показать, что там ничего нет, но я и так знаю, что там, разумеется, ничего нет и не может быть, волк уже успел вернуться под тряпку и застыл там неподвижным изваянием, но если сейчас отшпилить ткань и посмотреть на него, то он не выдержит и обязательно повернет голову, посмотрит на меня и еще дальше высунет свой страшный красный язык.

Ты отнесла наш старый ковер на барахолку и обменяла его на другой – на новом ковре, не таком шикарном и толстом, красуется изображение тихого лесного озера в окружении зеленых деревьев и двух гордых рогатых оленей, смотрящих вдаль отсутствующими, равнодушными глазами. Они не опасны. Я радуюсь, что волк больше не придет, ведь он живет в ковре и не может отходить от него на слишком большое расстояние. И еще я думаю о тех людях, которым достался наш ковер. Как долго волк позволит им оставаться невредимыми?

Но мне-то теперь все равно. Я тогда думаю, что я в безопасности. Каким глупым и наивным я был! Но очень скоро я начинаю понимать, что весь мир вокруг меня – это одни сплошные волки. Или скорее один волк – большой, страшный, вечно ухмыляющийся и выставляющий напоказ свой длинный розовый язык. Есть только этот волк и… я. И от него нельзя уйти или спрятаться, его нельзя обменять на другой мир – красивый и неопасный. А ты помнишь, чего я еще боялся в детстве? Странных длинных рук, просачивающихся из стены, когда тебя не было дома, – а я правда их видел, мама, жуткой ядовитой змеи, которая жила у нас в воде унитаза и высовывала оттуда голову – мне так и не получилось ее увидеть, но я знал, что она там, отвратительный безглазый шерстяной клубок с распахнутым ртом, выкатывающийся из под моей кровати, и ждущий, когда я опущу вниз руку или ногу, чтобы подпрыгнуть и коснуться меня… Что еще? Ах да! Еще бестелесный настойчивый голос, постоянно шипящий у меня в голове: «С-с-сьем…С-сьем!»

Глупо? Обычные детские страхи? Да, ты права! Ты как всегда права, мама! Сначала я жаловался тебе, и ты меня успокаивала. Но потом ты решила, что я уже достаточно взрослый, чтобы продолжать бояться таких глупостей, и начала объяснять мне, что я мужчина, что плакать и бояться стыдно. Мне и правда было стыдно, поэтому я перестал тебе рассказывать о том, что вижу и слышу. Я боялся молча. И ты, наверное, подумала, что я и вправду повзрослел, и детские монстры отступили. Но ты была не права. Они никуда не делись, просто превратились во взрослых монстров. И я до сих пор их вижу и слышу, но я привык к их присутствию и даже научился с ними бороться.

Хочешь, расскажу тебе как? Если ты увидишь чью-нибудь когтистую руку, тянущуюся к тебе из угла или услышишь чей-нибудь голос, звучащий у тебя в голове, просто включи свет, включи погромче радио или телевизор и начни повторять про себя как заклинание: «Мне совсем-совсем не страшно, мне совсем-совсем не страшно, абсолютно мне не страшно, и не капельки не страшно, абсолютно мне не страшно!» Вот увидишь, у тебя обязательно получится, только глаза при этом не стоит закрывать, а то будет еще хуже, поняла? А сейчас, тебе ведь больше не страшно, а, мам?…

А потом, что же было потом, ты помнишь, мама? Ах да, потом я пошел в школу. И начались новые кошмары. Я оказался полным дерьмом, неудачником и плаксой. Да, ты меня предупреждала, чтобы я вел себя как мужчина, но я тебя тогда не послушался, мам! Я был виноват! Я сам был виноват в том, что все остальные дети начали меня презирать и ненавидеть. Я был не таким, как они. У меня не было папы, или старшего брата которыми я мог бы хвастаться или угрожать остальным ребятам, я предпочитал играть со спокойными девочками и абсолютно не умел драться. Еще у меня не было красивых, дорогих машинок с открывающимися дверцами, стреляющих пульками пистолетов и уворованных из дома сигарет. Сначала ребята просто смеялись или подшучивали надо мной, а затем поняли, что я – замечательный объект для самоутверждения и демонстрации собственной силы.

Нет, когда ты лежишь на земле, а несколько человек пинают тебя ногами, и ты просто закрываешь голову руками и подставляешь им отдающий болью позвоночник, это еще не самое страшное. Когда тебя называют бабой, соплей, вонючкой и гомиком, постоянно ржут тебе в спину, это тоже еще не самое страшное.

Самое страшное – это когда то же самое начинают проделывать с тобой девчонки, таким вот диким способом пытаясь понравиться дебильно ухмыляющимся ребятам, сомкнувшим вокруг тебя круг и тебе некуда бежать и плакать тоже нельзя, и пожаловаться нельзя, и ты не можешь никого ударить, потому что будет еще хуже, только хуже…

А потом, дома, ты лежишь на постели и представляешь себе, что ты самый смелый, самый сильный, самый опасный… Ты обладаешь сверхъестественной способностью, например, проходить через стены, или летать, или убивать своих врагов одним взглядом, и ты показываешь это им, спасаешь всю школу, и тобой восхищаются, восхищаются… Или ты превращаешься в лидера преступников и по одному только кивку головы затянутые в кожу парни отрезают твоим скулящим обидчикам носы и уши, а противных девчонок сначала насилуют, а потом выливают им на лица серную кислоту… Или лучше нет, ты наоборот красивыми умелыми ударами, как в любимых боевиках, убиваешь бандитов, спасешь девчонок, и они начинают ползать перед тобой на коленях…

Ты мечтаешь обо всех этом, сладко улыбаясь, и глядя в пустоту, а наутро снова идешь в школу, где тебя встречают воплем «Баба пришла! Надень юбку, убогая!» и ты втягиваешь голову в плечи и сгорбливаешь спину, как маленькая собачонка, боящаяся пинка, и мысленно молишь: «Ну, пожалуйста, не надо!» Но никто не слышить твоей мольбы, и в конце-концов ты понимаешь, что и в самом деле ты – ничто, и никогда не будешь обладать никакой сверхсилой, и даже обычной силой, и никогда ты не осмелишься никого ударить, и вообще даже поднять глаза ты уже не осмелишься, и никто не будет тобой восхищаться и ползать перед тобой на коленях, потому что ты – баба. Не мужчина. Ничтожество. Неудачник. Пустое место. Тряпка для вытирания ног…
Наконец, учительница сообщила тебе, мама, о поведении ребят, ты пришла в ужас и мигом перевела меня в другую школу. О, как же я надеялся, что теперь все изменится! Теперь, наконец-то я смогу стать сильным и смелым! У меня появятся настоящие друзья!
Но как же я боялся, что ребята в новом классе узнают, кто я такой на самом деле и тоже начнут смеяться. Так и случилось. Наверное, в мой лоб уже успела навсегда впечататься справедливая надпись «тряпка» и ребятам совсем не составило труда ее прочесть.

Тогда ты перевела меня в следующую школу, в следующую, но история повторялась везде. Наконец, ты нашла такую школу, в которую можно было и не ходить – а это была тихая сельская школа рабочей молодежи, туда было трудно добираться, основной путь приходилось проделывать пешком, по колено в грязи, но зато от учеников требовалось лишь присутствие на экзаменах, и если что-то было непонятно в вопросах, можно было пользоваться учебником, громко спрашивать у товарищей или даже у учителей, хорошие оценки там получали все и всегда.

Итак, ты записала меня в это подобие школы, заплатила за курсы каратэ, договорившись с тренером, чтобы он для меня был мужским примером, отвела меня в христианскую молодежную группу, в которой каждое воскресенье пели: «Иисус любит тебя!», чтобы я там нашел себе новых друзей и купила мне щенка немецкой овчарки. Сначала идея научиться настоящему боевому искусству привела меня в полный восторг, мне показалось, что сбывается моя давняя мечта стать таким, как Чак Норисс, Брюс Уиллис, Джеки Чан, но затем я перестал ходить на занятия. Все оказалось намного сложнее. Истерически крикливый тренер учил нас правильно стоять, ходить, держать осанку… Крутыми приемами там еще и не пахло, а я уже получил свое заслуженное прозвище «баба», за неуклюжие движения, нетренированное тело и полное отсутствие выносливости – я начинал дышать как паровоз, обливаться потом и хвататься за правое подреберье уже на первых минутах разминки…

В христианской группе мне сначала понравилось, я поверил, что Иисус любит меня и Ему не все равно, что со мной будет. Но, вот, ребята там в основном общались только между собой, я стеснялся их, боялся, что они узнают о моей истинной сущности, снова начнутся насмешки и презрение… В группе много говорилось о любви, братстве, взаимоподдержке, но я все равно чувствовал там себя лишним, ненужным и, когда перестал посещать группу, никто даже не поинтересовался, куда я пропал…

Пришлось мне ограничиваться ежевечерними фантазированиями о собственной крутости, мощи и непобедимости, совмещая их с яростным онанированием до изнеможения, до боли. Разумеется, в моих мечтах меня любили и слезно просили о взаимности самые красивые женщины планеты, но вот в реальной жизни... Я все сильнее и сильнее боялся девушек, боялся их смеха и отвержения, боялся собственной ненужности и никчемности… Я старался не думать о реальном мире, мне стало хватать своего собственного мира, в котором я жил – мира, где я был сильным и нужным. Только моя собака еще связывала меня с реальностью. Помнишь его?

Это был огромный пес, сильный и страшный… Сначала я им гордился, я чувствовал себя рядом с ним более значительным, я осознавал его силу как свою. Но потом выснилось, что пес болен. Неизлечимо. Наверное, я начал взрослеть, когда почувствовал ответственность за другое живое существо. Я начал оберегать свою собаку от этого мира. Помнишь, мам? Первый раз в жизни я ударил человека, защищая свою собаку от мальчишки, швырнувшего камень. Первый раз в жизни я употребил бранное слово, обращаясь к слепому пенсионеру, ударившему мою собаку палкой. И первый раз в жизни я убил живое существо, защищая своего пса.

Моя собака уже была больна, когда я нашел в нашем подъезде парализованную, мяукающую от боли кошку. Я испугался, я просто-таки ужаснулся, что она заразит мою собаку и… В общем, я, стараясь не касаться ее руками, набросил ей на туловище веревочную петлю, оттащил к речке и утопил. Ты хочешь знать, что я при этом чувствовал? Мне просто хотелось сделать это как можно быстрее, мам. Просто быстрее и все. Я слишком боялся за собаку. Затем я убил лишайного котенка. А потом еще одного. Я был нужен своей собаке и я чувствовал, что способен убить и человека, ради нее. Она была слишком беспомощной в этом мире. Я должен был защитить ее. Любой ценой. А болезнь тем временем прогрессировала, моя собака скулила от боли, и я ежедневно просил Бога о том, чтобы у меня отсохла рука, или чтобы я умер, но чтобы Он спас мою собаку. Но… Бог ничего не делал, Ему было все равно и тогда я усыпил пса. Ты помнишь? Ты, наверное, думала, что я бесчувственный чурбан, потому что даже не плакал и потом больше никогда не вспоминал о ней. Ты была не права, мама. Я - убийца. И я до сих пор почти каждую ночь вижу моего зверя живым. Сначала мне снилось, что он скулит, погребенный глубоко под землей, задыхающийся и одинокий, и я просыпался с трудом сдерживая крик ужаса, рвущийся из груди, потом мне снилось, что я его потерял и он бродит один по улицам, скуля и дрожа от страха и люди пинают его ногами. Теперь мне снится, что он просто приходит ко мне и мы гуляем с ним, он бегает со счастливым лаем, а я бегу за ним… Но поверь мне, от этого мне совсем не легче, когда я просыпаюсь и понимаю, что убил его.

Одно время я еще просил Бога, чтобы Он хотя бы не допускал, чтобы мне снились эти сны, я как последняя девчонка рыдал и размазывал сопли, умоляя Его о такой мелочи… Тогда я еще не знал, что я проклят, и Бог не слышит ни одного из моих слов… Я был таким глупым, что не понял этого раньше, правда, мам?

Ну, вот, собачка умерла, а я продолжал свое бессмысленное, никому не нужное существование никчемной, ни на что не способной, тряпки. Иногда я пытался завести друзей, знакомиться с девчонками, но у меня, разумеется, ничего не получалось, им нравились исключительно сильные, уверенные в себе мужчины, твердо стоящие на ногах в реальном мире, а не в своих мечтах…

Сначала, после смерти своего пса я думал, что теперь я не буду больше ничего бояться, раз самое страшное уже произошло, что может еще случиться? Я был опять не прав. Самым страшным оказалось продолжать жить, продолжать быть ни на что не способным ничтожеством. Осознавать, что я ничего не смогу изменить и так и буду до конца своих дней совершать героические подвиги и завоевывать женщин исключительно в своих мечтах. А тут еще и ты начала говорить, что я мужчина, должен зарабатывать, должен содержать не только себя, но и свою семью, а не сидеть на шее у мамы. Ты была права! Ты была права, как всегда, мамочка!

Но платили мне за мою работу столько, что нельзя было даже снять самую дешевую квартиру, не говоря уже о том, чтобы самому питаться и покупать себе одежду. Я пытался, я честно пытался найти другую работу, но физический труд я не мог исполнять, для умственного у меня не было подходящего образования, а заняться бизнесом не хватало мозгов и… смелости. Я все еще думал, что ничего у меня не получиться, что ни на что я не способен. И нарушать закон я боялся – сразу же думал о том, что со мной сделают в камере, ведь те, кто там сидит, уж точно поймут, кто я, и поведут себя соответствующе, так как я того и заслуживаю.

Я не знал, что мне делать, я действительно не видел выхода из этой мышеловки, я не хотел сидеть у тебя на шее, я хотел быть настоящим мужчиной, я хотел быть сильным, уверенным в себе, самостоятельным, полноценным человеком. Но я не верил, что где-то есть выход. Просто уже не мог поверить.

Тогда, как и в случае с котятами, с собакой, я решил, что смерть – это лучший и единственный выход из любой ситуации. Я видел, как это работает. Но… я боялся Бога, я боялся ада, вечного огня, который ждал бы меня, как самоубийцу, но продолжать оставаться в этом мире я боялся еще больше.

Я пытался резать руки, мама, но боль была слишком сильной, тогда я выходил на балкон и смотрел вниз – глубина манила к себе, кто-то в моей голове шипел: «Ну давай же! Покажи хоть раз, что ты настоящий мужчина!», но потом я смотрел вверх и… отходил от парапета. Я верил, в вечность, в горящее пламя. И еще я верил, что Богу не все равно. Я все еще верил, что Он меня любит и поможет. Не знаю, когда я перестал так глупо себя вести, когда я окончательно расстался с детством и его наивными сказками и мечтами. Наверное, это случилось в тот день, когда, полностью отчаявшись, я попросил у Бога подать мне один-единственный знак, хоть как-то мне показать, что Ему не все равно, что хотя бы Он не считает меня ничтожеством, что Он слышит меня…

Глупый! Глупый! Глупый! Ты, наверное, уже поняла, мама, что до этого я ненавидел исключительно самого себя, но после я возненавидел весь Им созданный мир, и Его Самого в придачу, если Он конечно где-то там еще существует, в чем я теперь очень сильно сомневаюсь.

Я передумал кончать жизнь самоубийством, мама. Так поступают слабые люди. А я – мужчина! Мужчина, вы слышите, все?! Я – мужчина! Я – сильный! Я – живой! И мне наплевать, что по этому поводу думают другие. Наплевать.

Ты ведь знаешь, что было дальше, а, мам? Дальше было уж совсем неинтересно, правда? Но я все равно расскажу тебе. Ты поймешь, что я не был виноват, это была не моя вина, мама! Просто мне было плохо, я напился, между прочим, первый раз в жизни, взял твои деньги и пошел чтобы снять себе проститутку. Я не знаю, зачем я это сделал, мама. Наверное, я подумал, что если пересплю с кем-нибудь в реальном мире, а не только в своих мечтах, пересплю с настоящей, реальной, полноценной женщиной, все пойдет уже по другому. Я перестану бояться, познакомлюсь с хорошей девушкой, может быть у нее будет отдельная жилплощадь, я перееду к ней, ты перестанешь меня упрекать в том, что я не мужчина, потом я найду хорошую работу, начну жить нормальной человеческой жизнью и… И плевать я хотел, что там обо мне будет думать Бог! Я так хотел этого. Просто стать нормальным человеком. Но я же тебе говорил, мама, что я проклят…

Я привел ее сюда, я изображал из себя многоопытного ловеласа, я говорил ей «сучка», я пускал сигаретный дым ей в лицо, я грубо лапал ей грудь. Она хихикала, я был счастлив, я впервые чувствовал себя счастливым.

Неважно, что случилось потом, а я всегда буду помнить эту одну-единственную минуту, когда я был нормальным, обыкновенным, полноценным мужчиной. А потом… Наверное, я слишком много выпил, или переволновался, или перевозбудился, но я… я даже не успел расстегнуть брюки. Она ничего не сказала, просто сочувственно улыбнулась, и я как бы увидел себя со стороны – маленький хнычущий сопливый мальчишка с мокрыми штанишками…

Я испугался, мам. Понимаешь, я просто испугался, что она сейчас откроет рот и скажет о том, кто я есть на самом деле. Ничтожество. Баба. Вонючка. Сопля. Педрила. Неудачник. Слабак. Трус. Импотент. Я не хотел этого. Я правда не хотел, мама!

А потом я увидел кровь, ее кровь, и все мои прошлые страхи показались мне просто детскими снами, черными выдуманными волками на ковре. Никто не должен был узнать, что это сделал я! Никто! Я не мог этого допустить, ты ведь меня понимаешь, мама? Не мог, просто не мог!

Этот страх. Этот ужас. Это как черное облако, которое не дает тебе дышать, смотреть, думать… Я побежал на то место, мам. Я понимал, что ее сутенер наверняка меня запомнил и сдаст милиции. У меня было мало времени, мама. Он стоял в подземном переходе, где я снял эту суку и спокойно курил. Я ударил его в спину, мам. Я боялся, что у меня не получиться, ведь бить ножом – это так трудно, я уже понял, тело такое твердое, и чем сильнее удар, тем сильнее соскальзывает ладонь на лезвие. Видишь эти порезы, эту кровь на моих руках, мама? И у меня, конечно же, не получилось. Это ведь не было красивым поединком из моих фантазий. Он обернулся и ударил меня. А когда я упал, он повалился на меня и начал душить. Я испугался. Мне было так больно, мама. Я ударил его ножом в живот и продолжал бить, пока он меня не отпустил. А потом я увидел ту старушку, которая начала визжать и я убил и ее, потому что она меня видела. А потом я пошел домой и начал смывать с себя кровь.

Зачем ты начала кричать, мама? Зачем ты пришла так не вовремя и начала кричать о милиции, увидев труп на моей кровати? Ну, почему, мама? Зачем? Ведь ты же любила меня! Ну, хотя бы ты, ну хотя бы одну минуту, хотя бы одну секунду, но ведь ты же любила меня?

Но если и вправду ты меня любила, если я был тебе нужен… Тогда почему ты ни разу не сказала мне об этом, мама? Ты покупала мне самую лучшую еду и одежду, решала все мои проблемы, ты заботилась обо мне, ты лечила мои болезни, но, почему, почему, ты никогда, ни одного раза, не сказала: «Сынок, я люблю тебя! Ты у меня самый лучший, я так горжусь тобой! Ты у меня – настоящий мужчина!»?!

Почему, мама? За что? Почему ты молчишь? Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя, ты меня слышишь?! И всегда буду любить. А теперь я должен идти. Мне ничего больше не нужно. Я беру только свой старый школьный рюкзак и вот этот нож. Я сам помыл его. Он совсем чистый, видишь?

Не волнуйся за меня, мама. Я победил свой страх, и теперь этот огромный город будет играть только по моим правилам. Ты веришь мне, правда? Ты веришь в меня, мама?