Раненое дитя Севера

Город похож на квартиру - с надоевшими коридорами, десятилетьями ожидающими Дня торжественного выноса чемоданов с нафталиновым хламом. Когда начинаешь ощущать себя хозяином города, точно как своей квартиры, убеждаешься, что наконец стал жить интересно. Подожди-ка: еще немного времени, и после радости насчет незря прожитых дней ты почувствуешь, что твоя квартира вдруг стала похожа на город. С центральной площадью, спальным районом и любимой кофейней. И ты уже не будешь спешить оставить ее. Итак, в таком случае дай автограф: ты - звезда. Или Человек с большой буквы. Или очень одинокий человек. Или ребенок. Или все это вместе.
Ты уже случился.
Или же ты просто заболел.

Вновь я здесь. Немного случайно,
Немного желанно.
Все было когда-то давно,
И немножечко странно…
Кафе опустевшее. И дождь,
Неустанно стучащий по столикам.
Здесь были ты и я. Я и Ты.
А сегодня лишь дождь,
И случайный прохожий под зонтиком.
Здесь были ты и я. Я и Ты.
А сегодня лишь я. И дождь
О чем-то потерянном шепчет,
Шепчет мне.
Нателла Лалабекян

О каждом, но не о главном
О внутренней сути
О любви

У Рики не спрашивали на улице: "Девушка, который час?" Не располагала девушка к таким вопросам. Она быстро шагала по тротуару, в ярких зеленых джинсах, купленых случайно на Сенном, и в синем растянутом свитере от Лоры Эшли. Весело выглядела, чего уж там. Рики терпеть не могла думать об одежде: когда хочется, то денег нет, а вообще - походы по магазинам очень утомляют. Рики всегда - на своей волне, и редко улавливала на улице чужие сигналы. Прохожие к ней не цеплялись.

Снова рассветы встречаешь тревожным
Письмом по бумаге.
Слово покинуло древние ножны:
Пишутся саги.
В этой душе вновь отболеет
Судьба поколений.
Тонкие руки, пухлые губы -
Маленький гений.
Снова шагаешь по темным асфальтам,
Листья футболя.
И где-то в сердце делает сальто
Капелька горя…
Снова рассветы кофейные с рифмами
Вместе встречаешь.
Кто-то не ждет тебя, скольким ты нужен -
Не замечаешь.
С ресниц вытираешь так осторожно
Капельки влаги.
Слово покинуло древние ножны:
Пишутся саги.

Дождь шагал за нею по асфальту, быстро догоняя и исподтишка капая ей на нос и ресницы холодными противными каплями.
Жизнь была обыкновенной, как течение тихой речушки вдоль низких равнинных берегов: интеллигентная, ничем не выдающаяся постсоветская семья, учеба на одни пятерки и троещинские дворы. Хотя в общем сказать, что детство Рики было безоблачным, неверно: хоть и имелась у нее собственная комнатка, куклы, книжки и подружки, очень много времени оставалось на раздумья. Когда мыслей стало больше, чем реальной жизни, эта способность Рики, единственная, громко заявлявшая о себе, стала казаться недоброй.
Уже потом, через много лет, Рики считала, что это оттого было, что родилась она для одной жизни, а попала совсем в другую. Что целую жизнь у нее отобрали. Детство было автоматическим: дом-школа-двор-дом. Маятник исправно раскачивался в раковине улитки. Улитка ползала туда-сюда, таская за собой раковину, внутри которой туда-сюда колыхался маятник. Ничего не существовало больше, кроме мыслей и прохладно-обеспокоенных попыток домашних заглянуть в эту раковину. Они не догадывались, что сами - такие же точно улитки в раковинах, только маятники у них будут маячить из стороны в сторону всегда. А Рики надеялась скорее от своего избавиться.
Время от времени родители предпринимали попытки раздавить, разбить ракушку дочки. На ее восстановление шло огромное количество раздумий. Обнаруживая новые и новые книгохранилища, Рики купалась в пыли страниц, как в целебной воде - пока не стала захлебываться в ней. Поэтому со временем она читала очень медленно и имела обыкновение не дочитывать книги до конца.
Вскоре она стала взрослой. И хотя ей, двадцатилетней, по-прежнему давали пятнадцать, она и в самом деле выросла. И выбросить маятник из раковины до сих пор не смогла. Каждое утро она открывала глаза и ползла на кухню ставить чайник. Одевалась и выбегала из дома, забыв выпить чай. Если не оставалась ни у кого, засыпала, крепко обняв игрушечного пушистого зайца. Просыпалась вновь в родительской квартире и снова тянула свою раковину на кухню ставить чайник. Одевалась и выбегала из дома, забыв выпить чай.
Внешне она была тоненькой и хорошенькой, со стремительными жестами, распахнутыми глазами, бегущей детской походкой и волевыми чертами, что создавало удивительную гармонию сильной натуры с очаровательной, нежно взращенной внешностью. В восемнадцать она была похожа на Эммануэль. Ей очень шли блейзеры и панамки.

***
Рики передвигалась по обычному маршруту - из института к метро. Она никак не могла решить, куда ей идти сейчас. Домой ехать не хотелось. К Тигре в подвал - тем более. Наверняка он скажет, что занят до позднего вечера.
Усталость давала о себе знать. Усталость возраста, когда ни минуты не сидишь на месте, да еще мысли бегут нескончаемым потоком, отчего просто устаешь думать. Впрочем, что ее так утомило, Рики сама не очень-то понимала. Наверное, вот это желание все же увидеть Тигру сегодня вечером, и резкое нежелание - видеть его вообще.
Рики присела на каменный карниз под "Макдональдсом" и безучастно растворилась в бурлящей вокруг шумной уличной жизни. Очереди на маршрутки. Тетки-торговки. Прохожие, спешащие...

Мое грустное настроение -
В переплетениях дождя,
В разговорах автобусных,
В желтых листьях и в отражениях…
Мое грустное настроение
Ищет, ищет себе оправдание,
В галереях, музеях и выставках,
Не находит себе выражения…
Мое грустное настроение
В капюшоне, насквозь промокшее,
В парке звонко по лужам шлепает,
Но не может найти понимания
И не слышит в дожде объяснения…

Перед глазами пробегали их бесконечные сцены выяснения отношений: ревность, споры, драки, обиды, любовь. У нее в жизни получилось, как и у всех. Этого она простить не могла. Даже Тигре. Казалось, во всяком случае, что любить его она больше не может. Чувства переродились, делись куда-то. Все изменилось, и ничто не вернется обратно. Ее раковина окаменела, как древний амонит.
Тигра тоже, наверное, устал от нее. Зачем она ему такая? Они оба тогда еще не знали, что от таких бурных выяснений отношений перестает хотеться вообще разговаривать с кем-либо, особенно с любимыми.
Подснежники продают. Конец февраля. Тепло. Скоро весна. Еще чуть-чуть - и весна!
Встречаться с Тигрой она стала год назад. Рики тогда училась на втором курсе, а Тигра - на четвертом. Она и представить себе не могла, насколько плотно он войдет в ее жизнь, поработит ее волю, чувства своей любовью. Все произошло неожиданно, бесконтрольно, само собой. Рики потом много думала, почему такие события в жизни, как любовь, невозможно никак проконтролировать. Сначала ей казалось, что все в ее власти: просто нравится она этому симпатичному чернявому мальчику. Но она ведь у себя в городе, где ничего не может произойти без ее ведома, помимо ее воли, она тут свободна, как быстрая чайка...
Но вышла фигня. Все произошло иначе. С каждой новой встречей с ним Рики становилась, как пластилин, все более податливой. Ей стало хотеться опоры, поддержки, а раньше она не выносила и не допускала подобных желаний.

***
Эта зима в периоде разнообразных внутренних состояний поставила большую белую точку: Киев давненько не видал таких снегопадов. Снег замедлил высокий темп столичной жизни: люди, события, транспорт - все стало двигаться медленнее. Снижение этого быстрого внешнего суетного ритма привело в некое подобие соответствия с реальностью нерасторопные, вечно что-то осмысливающие, "провидящие", "варящие" наши творческие внутренние миры.
Мысли вдруг перестали безвозвратно, навсегда теряться в маршрутных такси: наконец-то стало возможным успевать записывать их, и иногда даже - стихами. Постоянно сомневающиеся во всем, нерешительные чувства вдруг стали успевать приструнивать загулявшие в заоблачные дали размышления, и приводить их в чувство, давая душе добро на самовыражение. А все - из-за снега.
Этой зимой неожиданно восстановились кухонные общения, порядком уже подзабытые, стали открываться новые взгляды на старые вещи и двери в иные миры. Капризная парочка - Время и Пространство - будто выяснили наконец свои непростые отношения и вспомнили о бренном, земном существовании скромных и нескромных киевских творцов, музыкантов, художников, журналистов, писателей… В Киеве - зима.

***
- Неужели вы это все вправду о Рики рассказываете? - удивилась уже успокоившаяся девушка. Она говорила медленно, с трогательным акцентом. - Даже не верится…

- Может, и зря рассказываю. - Немолодой мужчина, вздохнув, перестал размешивать сахар в кофе, стряхнул с чайной ложечки капли и положил ее на блюдце. - Может, и зря… Тебе виднее.
Час назад Виктор Ильич мирно следовал по привычному пути - по улице Артема, из театрального института, где преподавал, к себе, на Гоголевскую. Он не спешил. С тех пор, как умерла его жена, актриса Русской драмы, он не торопился больше в свою просторную квартиру. На Львовской, у входа в сувенирную лавку, он остановился покурить и полюбоваться нежным снегом, тихо кружившимся в отсветах фонарей.
Виктор Ильич затянулся дымом, довольно прищурил глаза, поежился внутри теплой куртки, в которой так было уютно в любой мороз, словно в объятиях древнего, верного друга. И тут он увидел нечто.
Нечто возникло из Нестеровского переулка и понеслось на Львовскую площадь. Оно было среднего роста, коротко стриженное, красивенное, похожее на цыганчонка, взволнованное, одетое черт-те как - в общем, как вся молодежь сейчас одета: плотные холщовые штаны с большими карманами, которые за километр видно, теплое драповое пальто до колен, длиннющий черный шарф, раз десять обмотанный вокруг шеи. Нечто чуть не плакало. Виктор Ильич заинтересованно наблюдал. Он любил такие лица. Тем более что молодые все больше сражали однообразием, явная харизма этого нечто удивила бы любого опытного человековеда.
Оно неслось по улице к светофору, сметая на своем пути прохожих и распугивая автомобили. Пешеходы, которых нечто толкнуло посильнее, крутили пальцем у виска: совсем сдурел парень. Но Виктор Ильич, неспроста режиссер, смутно догадывался, что закавыка этой красочной, казалось даже, постановочной беготни в чем-то другом. Он разглядел, что нечто - это на самом деле девушка, и что так стремительно выбежала она из бара "Бродячая собака" - любимого местечка творческих юнцов самых разнообразных ориентаций, о котором он пару раз слышал от студентов, что оно, мол, рядом с театральным находится. Виктор Ильич стал внимательно наблюдать дальше.
Барышня - хотя на барышню она была похожа меньше всего - выскочила на Артема, оглянулась вокруг, явно в надежде что-то отыскать. Глянула на троллейбусную остановку, к которой подползал рогатый, как улитка, троллейбус, и лицо ее исказилось гримасой поражения. "Похоже, увидела кого-то, - подумал Виктор Ильич. -А этот кто-то сейчас уедет".
Он обернулся в ту сторону, куда с мольбой смотрела девушка, мучительно ожидавшая на противоположной стороне шумной улицы зеленого сигнала. И обомлел. Да, он увидел на троллейбусной остановке озябшую, сидящую на лавочке другую девушку. Которую никак не ожидал встретить вновь. Ни сегодня, ни вообще когда-либо в жизни.
"Да, меня не покидает ощущение, что я живу в написанном кем-то романе!" - подумал про себя Виктор Ильич. Он был, в принципе, не из тех людей, которые стали бы вообще чему-либо удивляться. В своей жизни он видел столько и стольких, что, как он привык говорить, на удивление у него выработался иммунитет. Но Виктор Ильич был уверен, что тот человек, которого он углядел так неожиданно сейчас на остановке, никогда больше ему на пути не встретится. Случилось иначе, и он впрямь был удивлен. И немного раздосадован потерей отныне покоя: "Вот дернула нелегкая остановиться здесь! Нельзя было, будто, в скверике покурить!"

***
Но произошло то, что произошло, рвать на себе волосы было поздно и ни к чему. Нечто тем временем уже одолело проезжую часть и подбежало к девушке, недвижимо сидящей на остановке и упрямо пропускающей полупустые троллейбусы. Виктор Ильич переместился поближе, чтобы иметь возможность еще понаблюдать за дальнейшими событиями и в то же время остаться незамеченным. Он стоял довольно далеко, чтобы слышать разговор девчонок, но видел, как бегунья села рядом с замершей на скамейку, обвив рукой ее плечи, и стала что-то взволнованно говорить. Та сидела, уткнувшись мыслями в комья снега на асфальте, и вообще никак не реагировала на происходящее. Бегунья с еще пущим пылом, распугивая прохожих, чуть ли не в истерике, пыталась уверить подругу в чем-то. Но Виктор Ильич уже знал то, чего пока не знала говорившая: замерзшая девушка сейчас уйдет. Потому что это была Рики, а Рики в подобных случаях всегда уходит.
К остановке подкрался заснеженный троллейбус - точно вор, собиравшийся умыкнуть чужую невесту. Молчунья резко поднялась со скамейки, быстро смешалась с толпой и исчезла в нем и в нутре морозной, засыпанной снегом улицы. Бегунья даже не успела ничего сообразить. Кроме того, что этот последний миг превратился для нее в вечность.
На остановке не осталось никого, кроме серой, осунувшейся фигурки, освещенной пятном фонаря, и Виктора Ильича, подошедшего к ней вплотную.
- Послушай, я, это, на ты. Ладно? - промямлил он в свойственной ему робкой манере, от которой, впрочем, его студентки сходили с ума десятками. - Послушай, идем обратно, а? В "Собаку", а? Хорошо?
Девушка подняла на него огромные серые глаза, заплаканные немой болью. Но увидела перед собой то, что меньше всего могла ожидать увидеть: строгое, интеллигентное, жесткое лицо немолодого солидного мужчины с темной бородкой, хорошо одетого, и с очень-очень добрыми, немного лукавыми глазами-лучиками. Такого не пошлешь. А то пошлешь - и будешь жалеть потом, совестью мучиться.

***
Рики отправилась бродить по улицам. Раньше во время таких гуляний в голове прояснялось, появлялись свежие мысли. А теперь мозги напоминали ей какой-то отстойник, колодец с затхлой, застоявшейся водой. Бесцельные прогулки увенчивались энным количеством выпитого пива и ощущением бездарно прожитого вечера.
Где-то вечера бывают упоительными, где-то бывают разгульными, звучащими, светящимися, где-то - взрывающимися, где-то - бесконечными, где-то - сонными, где-то - только такими и никакими другими, а в этом городе они часто бывают бездарными.
Потому что вечер трудного дня - это вечер послеработный или послеучебный, который можно провести в решении насущных бытовых вопросов и в поисках учебных же ответов. Те, у кого есть альтернатива - те, кто не учится, кто учится без напряга, или те, у кого нет необходимости решать бытовые проблемы, могут сказать, что вечера трудных дней принадлежат им. Но это неправда, это виртуозная ложь посетителей баров, ресторанов, дискотек, лавочек в парках и у подъездов, казино, кинотеатров и оперы, в лучшем случае. Разве вы можете быть уверенным, что ваш вечер принадлежит вам? А если он действительно принадлежит, ваш вечер, не вам, то вы уверены наверняка, что он - не бездарный? Вот и Рики не была очень в этом уверена.
Она прошла по Гончарке и устроилась на скамейке под старой липой. Люди не любят эти деревья. А Рики привыкла считать, что только липа и открывает человеку правду.
Закурила сигарету. И услышала за спиной женский голос: "Девушка, у вас найдутся спички?" К ней подошла престарелая хиппи: джинсы, котоновая куртка, бандана на распущенных рыжих волосах, феньки. Голос низкий, сиплый. Рики стало интересно. Ведь к ней никогда не обращались на улице!
Женщина затянулась едким дымом.
- Послушай, хочешь, я тебе погадаю?
Вопрос больно ударил по внутренностям своей тривиальностью и опасностью, зачастую в нашем городе не удивляющей.
- Нет, спасибо. - Рики разочарованно глянула на нее. "Странно, вроде не цыганка!" - подумала она. У Рики был принцип: она никогда не гадала на свою судьбу.
- Ладно. Хочешь, так кое-что расскажу? Выглядишь ты лет на шестнадцать. На самом деле тебе больше. Вижу, ты очень мучаешься. Ты не можешь простить за что-то своего парня. Казалось бы, чепуха какая! Да нет, не в этом дело...
Женщина говорила быстро, нелегко было разобрать слова.
- Ты не можешь многого решить для себя. Быть тебе как все, детей рожать, или оставаться со своими принципами и творчеством. Действительно, тяжело это, можешь совсем запутаться. Только вот характер не даст. Очень крепкий он у тебя. Все через душу пропускаешь, а прочувствуешь - уже не изменишь. Хотя выбор у тебя непростой: либо проживешь, как принято, либо одна будешь. Никто твои горести на себя не примет. Никто на твое место не встанет. Никто не поймет. Еще не скоро ты разберешься, почему сама во всем этом паришься.
Рики так никогда потом и не могла решить для себя: почудилась ей эта встреча или вправду была? Пиво свое она уже выпила, женщина говорила монотонно, и как эта загадочная особа ушла, Рики и не заметила: очнулась, будто после крепкого сна, а той уже и след простыл. В общем, может, и привиделось.
Рики приехала домой, сняла кроссовки и без сил упала на устроеную на полу лежанку, служившую ей кроватью. Взгляд упал на противоположную стену, сплошь увешанную открытками теплого содержания. Почти все подарены Тигрой. Она утомленно поднялась, окинула взглядом эту выставку. И стала быстро сдирать все открытки, одну за одной. Через минуту в ее руках оказалась увесистая пачка. Рики перебирала пыльные картинки с милыми мишками и надписями, и ей хотелось расплакаться. Сейчас было бы так хорошо, если бы Тигра был рядом! Но он никогда не знал, что творится в ее душе, он просто не умел замечать. Его не оказывалась рядом даже тогда, когда Рики было по-настоящему больно.
***
Не, вечера здесь все-таки странные до невозможности. Представьте себе: где-нибудь в крошечном приморском городке вы выйдете себе вечером на крыльцо, втянете ноздрями трепещущий, как легкое платьице, свежий морской воздух, пройдете вверх по поселку и потом шагом по трассе - на Кош-каю: на хвост, на морду - куда вам заблагорассудится. Вы можете быть уверены, что вечер - ваш, и никуда он от вас не денется.
Вряд ли зазвонит мобильный - просто потому, что все ваши возможные собеседники сейчас - на другом конце страны, в огромном городе, в шумных кабаках, под колпаком надоевших мелодий, с чувством долга, который будет выполнен завтра в виде неизменного похода на работу, - вы им такой не нужны. Можете смело оставить мобилку в комнате: не сомневайтесь, этот вечер - принадлежит вам полностью.
Рики представляла себя экскурсоводом, владелицей какой-нибудь маленькой алупкинской дачки, встречающей новых постояльцев. Кажется, с такими-то способностями рассказчика, от них не будет отбоя!
Вы можете передумать и вернуться обратно. Вы можете подумать, что хотите ужинать, и повернуть назад. Вы можете поразмыслить над тем, что поужинать просто забыли, и поворотить оглобли. Все в ваших руках.
А можете добрести, освещая путь фонариком, до оживившейся к ночи обсерватории, накупить чудесных фоток с изображением далеких галактик, посмотреть на луну в огромный телескоп, пострелять лазерным лучом по высоким облакам, на обратной дороге помечтать, сидя на горных верандах, удерживая на ладони целое побережье, маякнуть улыбкой подмигиванию далекого маяка и полусонным и счастливым вернуться домой, спать, но с полным сознанием красиво прожитого дня.
А те, в огоромном городе, могут вообще не жить, если захотят. Так, просто качать легкими воздух, пребывая годами, веками в одном и том же самом душевном состоянии. Они там носят дорогие одежды, но дух их носит рвань. Они там - а вы тут. И здесь, пусть вы и расхаживаете в простых шортах, ваш дух неимоверно красив, здоров, приподнят над уровнем моря и, вероятно, вполне упитан. Ему здесь, как Александре в предреченном ей городе, не придется вынужденно встречаться с некогда бросившим ее отцом, зараженным цивилизационным безразличием.
Пустых вечеров в жизни Рики случалось много. И этот вечер оказался, очевидно, не самым лучшим в ее жизни. Где-то внутри умерла еще одна нервная клетка.
А может, и две.

***
На следующий день Рики, comme d'abitude, приехала в институт. В общем-то, ничего нового ее там не ожидало. В их университетской компании на занятия никто не ходил. Приезжали в универ, обычно, чтобы потуситься на скамейке в соседнем сквере, изо дня в день пить берло и трепаться о всякой ерунде. До сессии - несколько теплых недель, что же может быть лучше в этой жизни?
Дворики, кафешки, парки и парадняки - вот места, где поистине вольно, спокойно и на своем месте чувствует себя любой стыдент, если только он не родственник препода. Как правило, эти славные места примиряют всех: и бюджетников с контрактниками, и заочников со стационаром, и отличников с шаровиками. Именно сюда нет-нет да и заглянут выпускники, здесь обсуждаются все на свете темы: от самых политических споров до гипотетических расценок на памперсы. Сюда приносят свежерожденных малышей. И вообще - реки, болота, моря и океаны, имеется в виду, вполне по колено, поэтому главное здесь для всех - чем бирца больше, тем, понятно, жизнь и хороша.
Вероятно, для приезжих студентов будни столичной жизни тогда были несколько иными, может, поэтому студенческие дворики Рики понимала как альтернативные формы отдыха, само собой разумеется, контробщажные. Ну, что поделаешь! Кому-то - жизнь, а кому-то - продпайки через проводников.
Она прошлась по инсту, но никого из своих не встретила. Бывает такое. Наверное, народ подтянется позже. Пойти бы на лекцию к Тигре. Но его Тигры, как всегда, в институте нет.
За неимением альтернатив, решила сходить на пару.
Группа у них была небольшая, не очень дружная, нормальная только для необходимого общения в стенах родного учебного заведения. Рики скучала на семинарах, потому как в группе ни с кем не дружила - сидела одна и смотрела в окно.
Рики вспоминала, что они, киевские аборигены, отрывались со своим курсом в общаге всего один раз. И то потому только, что какой-то не случившийся комсорг к середине третьего курса не выдержал и молвил: "Стыдно, товарищи!" Потери в тот день были такие, что "общие" полгода потом вспоминали, стыдливо хихикая и на нее, Рики, с опаской указывая, как, мол, пили и что творили. Ну, действительно, такое неприлично хранить в памяти дипломированным специалистам. Но если вам стыдно, зачем же тогда было приглашать?
С тех пор племя столичных зареклось: в общагу - ни шагу. Релакс допускалася только во дворике, и редко, когда заводились хрущи - в соседней с инстом бильярдной. Конечно, сложно не признать, торжественно, перед лицом заучек, что, ясен пень, та порода студентов, что тусуется во дворах, ведет себя, назло врагам, очень оторванно, сессии сдает на "отлично" и имеет крайне вольнодумное мировоззрение. Только толку с этого никакого. Пять лет жизни на баклажанной грядке - и все, нет мировоззрения. Одна икра. Надоело…
Вообще-то…
Но сегодня, войдя в аудиторию, Рики зафиксировала необычное явление, имеющее вид незнакомой девушки с непослушными, крашенными рыжими волосами и с феньками, как и у нее, Рики, на руках. Прекрасная мадемуазель безмятежно рисовала что-то на листике бумаги в течение всего семинара, изредка поднимая лицо и заглядываясь в окно на деревья и небо.
Взгляд барышни, спокойный и серьезный, уплывал куда-то далеко за облака: было ясно, что девушка находится далеко от рассказов преподавателя, одногруппников и конспектов, где-то внутри своих острых раздумий неизвестно о чем. Рики прожег насквозь, пробежав по позвоночнику и устремившись в сердце, быстрый ток. Ей неимоверно сильно захотелось познакомиться с этим юным созданием.
Такое, знаете ли, случается: даже не знаком с человеком, но кажется, что знаешь о нем все, и он занимает полностью твои мысли, как неотразимые герлушки, поющие о биологии в крендельках озабоченного дедугана. Но тут не эротика, тут несколько - настолько! - другое. Просто появляется чувство, что этот встретившийся случайно человек тебе близок. Дежавю. Причем заинтриговать может любая мелочь - жест, взгляд, случайное меткое выражение - и все, ты попал. У Рики такое попадалово случалось и раньше: еще лет в десять, в пионерском лагере, она увидела вечером, на крыльце, у входа в корпус, странную девочку, в голубеньком с оборочками длинном платье и широкополой соломенной шляпке. Будто из фильма о девятнадцатом веке. Выяснилось, что девочка - вовсе не из фильма, что она из дружественной перестройке Германии, зовут ее Ивонна, и она ни бельмеса ни по-украински, ни по-русски, и что ее вместе с компашей немецких детей привезли сюда отдыхать. Это было так нереально: через четыре года после Чернобыльской катастрофы, под Киевом, в лагере авиационного завода - здоровые, довольные, щеголеватые немецкие чайлды…
Они были не такими. Они были послушными, а потому им было все можно, и они развлекались как хотели в рамках установленных правил. Наши дети так не умели, но все равно им было очень завидно, и они жутко мечтали познакомиться с немцами. Повезло только одному мальчику, который неплохо говорил по-английски - немцы его понимали. Он играл с ними в теннис. И поэтому стал кумиром всех лагерных девчонок. Рики, если честно, ему завидовала, но понимала, что до него ей действительно далеко: её английский был ну просто никакой. Поэтому она наблюдала, сидя где-нибудь неподалеку от теннисного стола, в уголке, затаив дыхание. Ее поражало то, что Ивонна ходила, как кукла - с идеально прямой спиной и всегда - на прямых ногах, которые, кажется, не были приспособлены для сгибания. Просто у немки была такая походка.
У Рики спина не была такой прямой. Она вообще никогда не видела раньше у людей такой четкой осанки. Разве что у кукол, но они никогда ее не интересовали.
С тех пор Рики очень сильно привлекали люди, выделявшиеся пластикой, уникальностью походки, удивлявшие движением, гибкостью, силой и красотой какой-либо части тела или полностью всей натуры. Рики шестым чувством различала их, выделяла из толпы и влюблялась, как художник: не с целью обладать, а с неукротимым желанием любоваться, запоминать и воспроизводить в стихе или в рисунке. А там уже, как получится… То есть, такие вот люди, именно, ее вдохновляли. А Ивонна была необычной - точно такой, как Рики и нравились.

***
После занятий, так никого из друзей и не дождавшись, Рики стала думать, куда же ей податься теперь. Домой она ехать просто не могла: родители не дали бы ей побыть с самой собой, громыхая новостями по телевизору, семейными разговорами и сковородкой на плите. Рики села в трамвай и отправилась на Подол. Быстро пробравшись раскидистыми улочками к набережной, она уселась на ступеньках причала за элеватором. Стемнело. Рики откупорила ножом винную бутылку.
Перед ней раскинулся город - как всегда, загадочный и таинственный. Жить в Киеве - значит постоянно ощущать свою сопричастность к неизведаному и великому, чувствовать, как переплетаются в перекрестках улиц прошлое и будущее, и думать, думать постоянно о своем мизерном, протекающем молниеносно, непредсказуемом и глобальном настоящем. Вечер обволакивал, спускаясь на город медленно, словно подкрадываясь, и одним рывком покрывая пеленой сумерек все беспокойства, одиночества и надежды.
Фонари плыли в плещущейся воде Днепра, скрываясь где-то за Южным мостом. Туда же, в Осокорки, уплывал по набережной бурный поток автомобилей. Из летних кафе звучал киевский шансон. Рики, по крайней мере, он нравился больше, чем что-либо другое, что можно услышать по радио. Слева, переливаясь в огнях, виднелась Оболонь. Справа блестели купола Андреевской церкви на холмах, где ложился спать и засыпал уставший вечерний Киев.
Рики чувствовала себя потерянной среди этого волшебного великолепия - утерянной во времени и пространстве, ничьей. И в то же время сильной, готовой на любые подвиги, на героические свершения. Так ей казалось.
***
Оно открыло глаза. Потянулось сладко под теплым одеялом, высунуло из-под него большой палец задней ноги и, поежась, тотчас спрятало его обратно. Зевнуло пару раз, для оттачивания к сегодняшнему вечеру куртуазных манер как можно шире распахивая рот, решительно отдернуло одеяло, встало и подошло к окну. И так, в майке и трусах, раздвинув шторы, засмотрелось на сто седьмое утро своего девятнадцатого года жизни. Как прекрасен мир! Голубые листья на деревьях были измазаны густым серебристым ветерком. Он каплями стекал вниз, на нежно-бирюзовую травку, но прозрачные слои воздуха, неожиданно передвигаясь, как фишки в пластмассовом "лабиринте" (винтажная, кстати, игра, завезенная с одной очень лихо раскрученной планеты - как у этих навороченных землекосов крыши не срывает?), отбрасывали норовившие незаконно стечь капли куда-нибудь как можно дальше - на листья соседнего дерева, а еще лучше - на Западный полюс, к гегемонам.
Под окном стояла толпа. На сей раз все были без бамбука и понтов. "Надо же, даже вон то, симпатичное, ни в одной своей нежной барцабке не держит ни единого бамбучка!" - удивилось оно.
- Эй, другелло, рассказывай давай, чем ты занимался в мерсе шестого президента землекосов!
"О, Великая Масса! Что же это они такое орут? Они что, с ума посходили? Почему мерс? С чего они взяли?" - оно резко занавесило окно, и глаза его забегали. Кофе пить расхотелось. А кофе был бы вкусный, икристый: вчера, как раз, свежую черную икру завезли, и специальную стеклянную икринницу, чтобы удобно было сыпать в чашку.
Об оконную раму шлепнулось что-то тяжелое. Видимо, какой-то придурок запульнул куском серебряного ветра.
"Что же произошло? Чего они так кипишуют?" - удивлялось оно, хрустя вчерашним холодным баттербридом. Но поразмышлять ему не дали. Затарабанили в дверь. Оно подкралось тихонько и посмотрело в глазок.
- Слушай, открывай давай, это я! - надрывался за дверью какой-то толстенький плейшнер. Он заметно нервничал и дергал дверную ручку, но вскоре, не выдержав, содрал с головы свою внешность, и оно немедленно узнало в нем своего приятеля, из бывших гегемонов. Отработав на полюсе пять лет, естественно, на шару, товарищ вернулся в центр и стал продюсером. Продюсировал он оно, разумеется. Оно сразу же распахнуло дверь, впустило друга и захлопнуло за ним, закрыло на три замка тяжелую кованую дверь и еще накинуло цепочку. Продюсер в прихожей бросился на колени:
- Малыш! Мой бедный, замученный, хороший, добрый малыш! Старайся улыбаться миру! Чтобы никто не замечал твоей боли! Твоего одиночества! Живи достойно, потому что нужно уметь быть достойным даже и несбывшихся желаний! Я целую тебя, люблю, - при этом он начинал лихорадочно целовать ему руки, - и надеюсь, что у тебя все выровняется, что ты найдешь свое место в жизни и будешь чувствовать себя любимым и нужным. Не бойся, я с тобой. Прорвемся!
Оно в ужасе выдергивало руки:
- Эй, слушай, ты чего?
- Да, в самом деле, чего это я! - продюсер встал с колен, отряхнул зеленые штаны в розовый кружочек и тяжелой поступью проследовал на кухню. - Сваргань-ка нам по чашечке кофе с икоркой, а я расскажу тебе, отчего сегодня под домом звезды поутру такая неуравновешенная толпа.
- Да-да, интересно? - оно послушно наполнило джезву до краев, оперлось о край стола и прикурило сигарету от газовой горелки. Выпрямилось, выжидающе посмотрело на продюсера.
- Если бы ты видело, что сегодня показала Желтая фреска!
Джезва выпала у него из рук, покатилась по полу, пол всей своей тушей навалился на коричневый кофейный плевок и проступил сквозь него. Оно вытаращило глаза.
- Что-то обо мне? - вскричало истерическим голосом.
- О ком же еще! - удовлетворенно кивнул продюсер, обрадовавшись произведенному эффекту. - Ну так что наш кофе? Так и останется лежать на полу?
Оно на автомате наклонилось, отодрало кофейный выхарк от линолеума и покрошило в чашки. Сверху посыпало икрой. От души. Для родимого продюсера даже икры не жалко. Тем более, он же ее и привозит. И он же съедает. Но позволяет помогать. Иногда.
За это оно очень любило своего продюсера.
Оно присело на краешек табурета, стыдливо прикрыло худую ногу полой цветастого мятого халатика и приготовилось слушать.
- Так вот, - чавкая кофеем, проговорил продюсер, - рассказываю. Ну, ты понимаешь, первые любопытствующие, как всегда, потянулись к фреске, только рассвело: и то рассвета дожидались, потому что ночью ни фига не видно.
- И что??? - сигарета подрагивала в тонких пальцах его, и пепел безжалостно оседал на голой коже, в расщелине щуплого халатика.
- Короче, приперлись они туда… - Голос продюсера запах сваркой. - И как ты думаешь, что они там увидели? А увидели они там такое, что через полчаса около фрески была уже вся мерия стройными рядами, и нестройными - ментавры и Би-би-си. Особенно хороши были бабки!
- Ну, видимо, там горячо было, на фреске-то! Раз даже неподъемные задницы прикатили! Но Би-би-си - они-то откуда взялись? Ведь их деятельность давно запрещена законом! - глаза его округлились от любопытства. Оно любило сплетни на завтрак.
- Мы с Ней как раз гуляли там, часа два-три… - Продюсер покраснел. - Посидели там в кафе, на углу Прорезной, и я с Театральной к тебе поехал. Прикольно было бы описать всю беседу, но это очень длинно.
- Какую беседу?
- Которая была слышна с фрески. Ты там нес такое…
- Я??? Стоп, так значит, мерседес… Но мерс мне снился во сне! - оно не находило слов от возмущения.
- Ясен пень. Но если раньше желтая фреска показывала, периодически, лишь твою личную жизнь, то теперь она продемонстрировала твой сегодняшний сон. Во всех - поверь мне на слово, очень пикантных - подробностях!
- И ты, и ты! Ты ничего не сделал? На мне какая-то сыпь. Всю неделю собираюсь сидеть дома: нет денег даже на проезд. Я все чешусь. Неужели это лишай воспалился?
- Это ты зря, что дома, и зря, что лишай. Представь, что фреска покажет тогда!
Оно перестало расчесывать невесть откуда взявшуюся сыпь на руке и растерянно спросило:
- Что же там показала желтая фреска?
Продюсер уже давно терпеливо ждал, когда оно успокоится.
- Так вот, мое дорогое! Твой сон сегодня в нашем городе не видел только ленивый. Народ смотрел и тащился - от того, как ты катался на синем президентском мерседесе, как ты по ночам взрываешь петарды у окон мерии, крича, что это - бомбы, как, прокравшись в музей, ты разрезал лезвием "Великую Массу" кисти Льва and Карпа… Еще ты в своем сне отправил в молодежную газету статью о том, откуда дети берутся - и сегодня с утра многих юных свистушек, намылившихся проверить, а вправду ли существуют гегемоны, вылавливали из аэробусов и силой увозили обратно домой. Сам понимаешь, вот этот эпизод в твоем сне - слишком уже противозаконный…
Оно побелело и стало нервно крошить себе в чашку еще кофе.
- И что же дальше?
- А дальше - самое интересное. Фреска в деталях изобразила, как ты, сидя перед нашими телекамерами, правдиво рассказываешь, что у тебя нет ребенка от землекоса. И у тебя, как ни странно, вполне неплохо это получалось! В смысле, врать. Но фреска озвучила тут же твои мысли, которые, в довольно нецензурной, поверь, форме изложили истинную версию происходящего, какую ты никак не хотел открывать репортерам. Ребеночек, значит, есть! Но это еще не все. Самое ужасное - то, что фреска показала… Угадай, что она показала в твоем сердце? Она показала в твоем сердце… любовь.
- Что?????
- Ну что-что? Представь, как зашевелилась мерия! А ментавры! Ну, тут уж даже я бессилен, сам понимаешь…
- Так это ты, гад, проплатил за желтую фреску?
- Чудак ты человек! Я могу проплатить всем и за все - что правда, то правда. Но как же проплатишь фреске? Фреска - сам понимаешь, это окно в мир иной. Это сюжеты на религиозные темы. А кому там платить, в мире ином, я и сам не знаю. Знал бы - за себя бы, любимого, платил, чтобы в рай попасть, или куда там обещают. А не за тебя, оборвыша…
- Слушай, а как же священники реагировали на это все?
- Ну как они могли реагировать? Говорят, чудеса случаются. Нужно молиться Великой Массе. Но ничего хорошего из этого не будет - пусть хоть завтра весь город усядется в синие мерседесы и поедет делать детей к гегемонам. А вот то, что любовь… и на фреске… Ну, тут уж я не знаю, старик…
- Послушай, э-э, можешь мне на один вопрос ответить? - оно, побелевшее, нервно щелкало сорокакопеечной зажигалкой.
- Валяй!
- А какая она была?
- Кто - она?
- Ну, любовь. Которая у меня в сердце?
Продюсер перестал бегать по кухне и размахивать руками, подошел к нему, наклонился и внимательно посмотрел ему в глаза.
- Ну, старик, я так смотрю, мне надо быстро становиться продюсером кого-нибудь еще. Красненькая она была! Кра-сне-нька-я!!! Тебе ясно, еханое отродье?!
- Ясно. И что же мне теперь делать?
- Ну, во-первых, выйди на балкон и поприветствуй публику. Ты ж теперь, с сегодняшнего дня, не просто так, а Избранный Великой Массой!
- Так что, я пошел на балкон?
- Иди. Только имей в виду, что как только ты выйдешь на балкон, они тебя застрелят. Такого святотатства - любви, изображенной на желтой фреске, они тебе не простят!
- О, Масса! Ну что же я мог поделать?
Продюсер поднял с пола джезву и стал нервно колотить ею об стол.
- Что ты мог сделать, придурок? Что ты мог сделать? Головой подумать, для начала! Во-первых, не нарушать закон! Ты - существо общественное, ты живешь за всех нас, вместе взятых! Твои сны сбываются назавтра или, на худой конец, послезавтра! Ты должен был думать! Ты был обязан!!!
- Я думал!
- Чем??? Ты должен был, перед тем как лечь спать, очистить свое сердце от любви и прочих неэстетичных шлаков! Твой организм должен быть, как стеклышко - ведь он у всех на виду! Хорошо хоть, ты на ночь помолился Великой Массе, и твоя голова была под завязку забита псалмами. а то бы с утра начались разговоры. Впрочем, придурок, они и так начались.
- И что теперь?
- Теперь думай сам. Кстати, ты должен мне бабки. За то, что я, бывший гегемон, согласился стать твоим продюсером. Знал же, знал, что твоя прабабушка гуляла с землекосами! Нужно было не связываться… А теперь - одни проблемы. Западная Церковь уже с утра выступила с заявлением, что любовь, мол, на фреске в Восточном соборе - это не что либо как, а как либо что. Железная леди высказалась в том же духе. Теперь они народ на улицы выведут. Какой же ты безответственный! Твои же сны дети смотрят! Представь, теперь какая-нибудь стрелка мелкая тоже себе подумает: вот, любовь такая красненькая, я тоже себе такую хочу, как у него! Ты должен был…
Оно позеленело, схватило со стола джезву за длинную ручку и резко забросило ее в посудомоечную машину. Из машины полетели фиолетовые брызги. Оно повернулось к продюсеру, и тот с ужасом увидел, что на его лице играла торжествующая улыбка.
- Никому я ничего не должен! И тебе ничего не должен! - радостно и тихо проговорило оно. - Я сяду сейчас в свой аэробус и укачу далеко-далеко, туда, где у таких же, как я, есть красненькое в сердце.
- А-а, ну, скатертью дорога! - продюсер выскочил в коридор, натянул перед зеркалом свою внешность, выдрал цепочку из двери прямо с двумя шурупами, распахнул дверь и выскочил на освещенную солнцем и кинопрожекторами площадь, в объятия ревущей толпы. Толпа встретила его, как героя и стала качать.
Оно осталось в квартире один на один со своими мыслями. Мысли прервал телефонный звонок.
- Але, дядя, привет! - это звонила из другого города маленькая племянница. - Дядя, вот тут в новостях передали… А скажи, пожалуйста… Пока мама не слышит… А какая она - та, что у тебя в сердце? В самом деле красненькая? В телевизоре этого не показали, но все говорят…
- Красненькая, малыш, красненькая! - Оно обожало свою племянницу.
- А, ну тогда до свиданья, дядя! Правда, тебя все равно убьют. Но может быть, мы еще увидимся? Пока-пока!
Оно бессильно уронило телефонную трубку. Трубка грохнулась об пол и разлетелась на кусочки и проводочки. Его любимая телефонная трубка!
Оно подошло к письменному столу, выдвинуло первый ящик, вытащило оттуда пачку конвертов, положило один на стол, остальные спрятало обратно в ящик. Надписав на конверте имя, оно заклеило его языком, положило на тумбочку в коридоре, надело кожаную летную куртку, взяло конверт с тумбочки и сунуло его в карман куртки. Посетовав над вырванной цепочкой, открыло входную дверь и осторожно высунуло нос. Ни в парадном, ни на улице никого не было.
Оно беспрепятственно вышло во двор, наклонилось, погладило рукой мягкую бирюзовую траву, улыбнулось и направилось к аэробусной станции. Несколько служителей при виде его шарахнулись в стороны. Священники с камерами и диктофонами наперевес ухмылялись из-за угла. На противоположном углу сидел прямо на асфальте продюсер и тоже ухмылялся. Проект оказался очень удачным! Сегодняшний выпуск желтой фрески сулил немалую прибыль.
Аэробус вылетел в солнечное небо. Вечером служители Великой Массы сделали официальное заявление, что нефтебаки этого аэробуса были почти пусты. Ровно настолько, чтобы взлететь в воздух.
Ну, взрыва никто не видел.
Следующим утром маленькая племянница открыла конверт, и ей на ладошку выкатилось маленькое, красненькое…
***
"Жил-был муравей. Такой себе обычный муравей, только дикий. Он курил поганый "Бонд", потягивал холодное пиво и закусывал орехами. А около по тропинкам пробегали мимо другие муравьи, у которых среди рабочего дня все по местам.
Военный с дипломатом, девочки с мячиком, мама с сыном и авоськой... Вот только наш муравей был - бездельник. Не потому, что ничего не делал, а потому, что у Цоя в песне есть такой образ, и значит, муравей - это плагиат".
Рики сидела в незнакомом доселе дворике неподалеку от станции метро "Дружбы народов" (не все ли равно где: сколько в городе таких двориков, в которых Рики отдыхала от мира), на детской площадке, на зелененьком обшарпанном крокодильчике (бывало: на качелях, скамейках, лестницах, крышах, на траве и далее по списку), уткнувшись задумчивым носом в порванный забор, и пыталась думать. Думать, как всегда в такие моменты, не получалось. Мысли складывались в рифмы, путаясь с цитатами из Достоевского и неожиданно вспомненными снами, и на этом думательный процесс обрывался.
Мысли шпарят кипятком, ветер руки бьет кнутом.
Разливаются поля... Где-то - ты, а это -я.
Пролезая в песен щель, дышит в губы мне апрель.
Вот такая ерунда для созревшего плода.
Разбежался алфавит, разорвался динамит.
Кто-то умер, кто-то нет,
Чья-то жизнь - совсем как бред.
Помолилась облакам, отдалась чужим словам.
Прожила когда-то стих.
Он пропел и он затих.
Что-то ищут муравьи в отрешенъи, в забытьи.
Мир, как вечная душа в черточках карандаша.

На самом деле она попросту не заметила, бесславно удрав с работы на воздух, что день-то близок к финалу. Отрывочный день из привычных мыслей о том, что знакомые трубочисты уехали сегодня на Альбигойку, что домой не хочется, но требуется спать или очутиться где-нибудь за городом. Рики вяло рассматривала потертые клеша своих джинсов и гадала, с кем бы ей хотелось пообщаться сейчас. Было бы неплохо, наверное, посидеть тут помолчать с одной малознакомой девушкой, которая, к сожалению, никогда не станет ее подругой.
Через несколько лет после этого дворика Рики смешно узнает себя в образе обаятельной героини из хорошей книжицы популярной импортной писательницы. Точно так же убегавшая в шестидесятых в бесцельные гулянки по улицам и переулкам родного города, желавшая свобод и просторов, учившаяся вдруг, ни с того ни с сего, говорить только лишь то, что ей хотелось в данный момент сказать и чувствовать то, что в данный момент чувствовалось, чем-то была приятна. И Рики впервые задумалась, прочитав книгу, что ее вот эта необоримая привычка разрывать на себе воротники рубашек, кожу тела, тонкую мембрану души - ради… напитаться, надышаться, наконец-то! - свободы, свободы - все о ней, все ею мерялось, все ею оправдывалось, и ею только и жилось. Но впервые она подумала о том, что девчонок таких же, по нашим вот этим бескрайним постэсесерским селеньям - немеряно, и что она такая - не эксклюзив и не раритет. Просто что-то кем-то зачем-то нарочно выпущено из внимания, затерян необходимый бессчетный паззл, и она, вместо того чтобы жить в кругу себе подобных, никого из них не может найти. И жизни оказывается очень даже мало, чтобы понять, в каком месте и в какое время тебя потеряли, и с чем и с кем можно себя идентифицировать, чтобы получить наконец, для нормальной общепринятой жизнедеятельности, простую общепринятую же ось координат: что хорошо, что плохо, что надо, чего не надо… так хотелось бы просто прочитать об этом.

В каком-нибудь пошлом бульварном романе.
Что ли самой написать?

***
Рики очень хотела быть хорошей девочкой. Она и была очень хорошей девочкой. Ей и в двадцать очень шли панамки и бейсболки.
А еще молотки, мотороллеры и моря.
Книжная обаятельная героиня тоже такой вроде бы была, но за нее обо всем позаботилась писательница. Позже, дочитав книгу до конца и обнаружив бесславный обрыв ее судьбы, с легкой руки автора, поступившей с юной жительницей брежневской эпохи слишком уж негуманно, Рики поняла в пятисотый раз, что нравящееся ей не может быть вечным. А она когда-то даже определения подыскивала подобным характерам, вообще их коллекционировала - таких, с остро выраженным, явственным, проявленным синтезом интегрального мышления и чувственного восприятия. Бережно хранила в памяти, не избавляясь от воспоминаний об интересных встречах - даже при серьезных ревизиях прочей инфы на жестких дисках в собственной голове. Но сейчас, сидя в очередном случайном дворике - сейчас, когда та пресловутая книга еще не издана, - цепенея в своем одиночестве, Рики думала, что даже самое дорогое и близкое сердцу неумолимо превращается в воспоминания. Хорошо, когда что-то может потрясти! А то, все больше, в воспоминания вынужденно перевариваются прожеванные мысли и проглоченные чувства. Как правило, сомнительного качества. Но что поделаешь… ешь то, что дают!
Это было сродни чуду: обычно, когда у человека депрессняк, ничего такого не случается, что могло бы дать намек на возможность скорого выхода из этого состояния. Так что есть повод поступить в школу медиумов и отучиться говорить "никогда".

Here comes the Summer Son
He burns my skin
I ache again
I'm over you

Она услышала голос - ее кто-то окликнул. Чудо таки произошло, да еще какое! К крокодильчику приближалась та самая загадочная девушка, невесть откуда взявшаяся тогда на паре. Как в иностранном кино про наркоманов и ангелов. Рики вся внутренне сжалась, ожидая вопросов веселым голосом типа "Ну, как дела? А чего ты тут? Отдыхаешь?" и прочих безразлично-нахальных, которые обычно так любят задавать друг дружке случайно встретившиеся одногруппницы, которым не удалось увильнуть от нежелательных приветствий, пришлось вымученно встретиться взглядом, подражать в улыбке Шварценеггеру и вступить в нудный и нарочито неторопливый процесс пустого трепа. Но Лия спросила только:

- Ты не против, если я присяду?
- Нет. - Рики, подняв голову, посмотрела на нее, изобразила беспечно-довольное лицо, которое она умела сооружать моментально при вторжении на ее личную территорию. Лия села рядом, на краю крокодильчика. Ее вельветовый клеш улегся в песке около кроссовки Рики. Лия молчала, закурив сигарету, и думала о чем-то своем. Но Рики не было неприятно и тягостно от этого молчания. Наоборот: на секунду промелькнуло где-то в глубине сознания, что Лия думает... о ней! И эта догадка была слишком правдива и невозможно удивительна, как и вся эта встреча.
Но спустя несколько минут Лия прервала молчание.
- Знаешь, о тебе в инсте много говорят.
- Как обо всех. - Рики спокойно улыбнулась.
- Да ладно - как о всех! Ничего подобного. Наверняка ты провоцируешь такое количество пересудов. Говорят, не общаешься ни с кем, мол, с тобой трудно подружиться. И при этом все замечают, что ты очень прикольная.
Рики промолчала. Много ли интересного в этой девчонке, если она, как и все, способна лишь на пустую болтовню? Рики сознавала, что ее одиозная (спрутик-гипнотизер), стервозно-истеричная личность вызывает интерес у сверстников, пересуды и замысловатые сплетни. Но, во-первых, так к ней относились лишь те, кто был с ней шапочно знаком. А к таким знакомствам она относилась… никак. Всех этих людей реально в ее жизни не существовало. Они были плодом больной фантазии, гриппозного бреда, смутными образами утреннего сна. И они были ей не нужны. И она была им не нужна. Лишь должна была регулярно являться на пары, дабы быть ими препарированной и доставить им новогодний мешок неосознанных наслаждений самыми несовершенными отрывками ее естества. "А о туалетной бумаге они обычно думают, что в ней есть душа!" - считала Рики.
- О тебе ещё говорят - ты много работаешь, - продолжала Лия.
В ее голосе слышались лишь уважение и интерес. Рики ощутила: если бы не подобная характеристика, у Лии не возникло бы желания с ней разговаривать.
Это было странно, так как в почете у друзей Рики было - гулять, а вовсе не работать, и поэтому Рики, если честно, ощущала себя в институтском бельчатнике очень напряжно.
Она затянулась дрянной сигаретой, буркнув в ответ Лии что-то неврозумительное. Вопрос работы и ее количества всегда был для нее болезненным. Странно, что Лия вообще говорит об этом.
- Мне рассказали, что ты в группе - из тех, кто пашет как еж в тумане. Почему тебе кажется, что - мало? - Лия спросила осторожно, робко, словно боясь спугнуть. В инсте ей о Рики наболтали уже многие подробности.
"Странные вопросы у девчонки" - мысль неотвязно крутилась в голове, но от побега Рики на сей раз и, пожалуй, впервые на ее памяти, что-то останавливало. Лия не наглым влезанием в душу занималась, как практиковали болтуны и сотоварищи - она пыталась завязать обоюдоинтересный разговор, несмотря на непреодолимую оборону собеседницы.
- Мне мало себя, мало других, мало всего - но этого не объяснишь… - Что-то болело в душе, и если бы Рики умела, расплакалась бы - так это все чувствовалось для нее важно.
- И ты не устаешь от этого состояния? - спросила Лия после долгой паузы. Рики почувствовала себя стесненной: глаза девушки, застав врасплох, вновь ушли куда-то в глубину неба, будто там, в облаках, видели что-то великое - словно как на том семинаре в институте, когда Рики увидела ее впервые.
- Я не чувствую себя на воле. Привыкла так ощущать, просто - такой человек. И я задыхаюсь, я не живу, мне все время не хватает воздуха.
Рики не понимала, почему вдруг прозвучали признания.
Я живу в этом городе Ом,
Зазеркальном, заиндевевшем,
В ожидании марта дрожащем
От холода, нежном.
Я играю его рассветами,
Словно бисером, нежно сплетенным.
Одиночество мое - вечер,
И стихи во мне, словно свечи.
Впрочем, какова цена этой откровенности? Только кажется, что она стоящая. А на самом деле, цена ей - грош. Рики было не жаль. Но было интересно.
Лия сидела, упершись локтями в колени, ковыряла взглядом песок и улыбалась. Потом проговорила:
- Знаешь, бывает, что вот сейчас хочется вобрать в себя все, все чувствуешь вокруг, ощущаешь, как всего у нас мало на самом деле: жизни, людей, любви, правды какой-то. А бывает - хочется свернуться в уголке дивана, исчезнуть в себе, видя себя, свою малость, свою мизерность и бесполезность - и не надо рядом никого, чтобы только ни с кем слова не произносить. И это все - одно и то же состояние. Это бывает больно.
Рики была удивлена тем, что услышала - она была шокирована. Лия сейчас, вдруг, заговорила о том, что происходило в душе Рики многие годы, как будто она знала, о чем говорит. Все родственные души, как считала Рики, давно уже встречены, а впереди может быть только одно: она сама. И тут вдруг такие слова. Это сказка. То, чего не может быть. Лия сидела рядом и молчала, но между ними это молчание создавало непознанный никем доселе мир; да что там - о существовании такого мира можно было помыслить во сне на грани рассвета, когда перемешиваются фантазии и блики, впечатления летающей души и отзвуки былых воспоминаний. Время потекло по-другому, но осознать, заметить вмиг изменившуюся реальность было непросто. Они стали вне, они сейчас не могли вернуться обратно.
Вслух Рики произнесла:
- Я думала обо всем этом только что. До того, как ты появилась. Знаешь, ты можешь не понять, конечно, но у меня в голове еще вот что. Это какое-то состояние, в большой мере присущее нашему человеку, пьющему без оглядки, глядящему кому-то в глаза, неожиданно честные и милые душе. Чувство такое, болезненное, достоевское.
- Ага, быть братом всех людей - классики о чем-то подобном писали. Да, знаешь, ведь такое отношение к людям возможно лишь от любви к ним, а любовь такая бывает лишь в свободных душах. А пьяные лишь подражают. Мне кажется, это масштабность личности, на самом деле. Или что-то в этом роде. Другим есть с кем быть, не думая, зачем. Просто быт, привычка. А такая вот свобода болит в человеке, заставляя думать, простора искать, все большего и большего.
Рики задыхалась где-то внутри. Ей уже не казалось, что они плюют друг другу в мозги, вместо того, чтобы от скуки поплевать в лужу. С каждым словом, произнесенным Лией, она чувствовала, что все неимоверно правильно: Лия именно ее понимает, и Рики ее понимает тоже, и мир создан, и это полет, прыжок с парашютом, бесполезный и никому не нужный, впрочем. Значит, снова будут стихи. Так всегда бывает перед стихами. По крайней мере, если человек так страдает душой, от общения и понимания страдание это не прекращается…
***
"А ночью растаял Днепр…"
"Трям, здравствуйте!"
Ежик в тумане больно ударил ее по голове. Потому что сборничек Олежки стоял на книжной полке как раз за тонким ежачим томиком. "Никакой он не ежачий! - обиженно поджала губы Рики, потирая больное место, свою многострадальную голову. - Ежный! Ежасный!"
Она вовсе не собиралась перечитывать любимые истории о ежике. Лихорадочно схватив за край обложки Олежкины стихи, она быстро переворошила все страницы. Вот оно! У Олежки так:

"…А горизонт - ведь он стихия,
Живущих над землей, под небом
Существ, не выпускающих свои стихи,
Существ, сжигающих свои стихи
На алтаре луны.
Ночью оттаял Днепр…."
Вечером она долго смотрела в окно и представляла себе, что ревет, как дура.
***
Рики бегала по магазинам в поисках интересных книжек на каком-нибудь иностранном и достойных открыток с видами Киева. "Патриотка, блин!" - строила она себе рожи, отражаясь в тонированных стеклах. В Киев приехал Эмануэле.
Эмануэле - из тех итальянцев, что к старости обязательно становятся похожи на гномиков, с родимыми пятнами на лбу, с надсадным табачным хрипом и в очках, топорщащихся на длинном с горбинкой носу. Будущий дедушка-раздолбай, обожающий всех на свете женщин, а больше всего - свою вечную невесту и лазанью, Эмануэле стал самым прикольным Рикушиным другом.
Они познакомились при чрезвычайных обстоятельствах, в дни, когда Рики выдыхала чесночный запах Тигриной достачи: сколько не натирай рот зубной пастой, сколько ни полощи - все не избавиться.
Она тупо сидела на каменной ограде в центре крошечного лигурийского городка, в самом живом его месте - на парковке, самонадеянно провозгласившей себя автобусной станцией. С отвращением созерцала горные пейзажи. "Они мне идут!" - восклицала она три дня назад. А теперь их хотелось резко содрать и выбросить в урну.
С дороги то и дело соскальзывали, как разноцветные жуки, быстрые мотороллеры, сплошь засиженные чернявыми барышнями. У них позади была трасса на Рим, а впереди ждал ужин. Девчонки ехали с моря или с работы.
Глядя на Рики из-за мушиных очков, они чуть из джинсов не повыпрыгивали. Сплетня об украинцах в этом итальянском поселке лидировала во всех хит-парадах. Раньше бы Рики плевала на них: подумаешь, поучились бы в ее универе, узнали бы тогда, что такое сплетни. Но сейчас, когда даже горы раздражали, все любопытные девушки-мухи приговаривались к расстрелу.
Стрелять было нечем.
А тут еще какой-то придурок, притормозил вереницу ветреных, жужжащих макаронников, кинул свой самокат и бросился к Рики с воплями: "Ucraina! Ucraina!". В голове Рики, как в последний раз, пронеслись строчки из Некрасова. Она медленно поднялась с камня, встала, возвышаясь, над распахнувшими рты, замершими в своих повозках итальянцами, и крепко сжала кулак. Она видела лишь приближающуюся бриллиантовую улыбку на темном, красивом лице. Вот эту улыбку она приготовилась убить.
Но придурок оказался проворным. Парень подскочил к ней гораздо быстрее, чем она рассчитывала, обхватил ее за ноги, поднял стоймя, стащил с ограды и закружил. При этом он умудрялся то и дело оглядываться на друзей и верещать: "Ucraina! Ucraina!".
У Рики не хватало на него зла. "Поставь меня на землю! - рычала она себе под нос. - Макаронник хренов!"
До парня будто бы дошло. Он аккуратно поставил Рики на газон. Откуда-то из-под ног залаяли собаки - владельцы газона. Лаяли на итальянском, Рики сделала вид, что не поняла. Парень тем временем тарахтел:
- Sei da Ucraina! Che carina bambina! Come stai? Che cosa? Non capisco! Ragazzi! Questa ragazza ucraina, costa e brava, pensa che "capisco" la parola erotica!
Он цепко держал ее за руку. Он был невысокий, но крепкий. И другой рукой набирал номер мобильного. Он все делал стремительно. Он орал в телефон что-то на тему "Я поймал в Апеннинах украинскую девушку, сейчас она скажет тебе пару слов!". Он больно прикладывал трубку к уху Рики, и она, зеленея от злости, от души выражалась в нее на языке своей далекой родины. Сие зрелище созерцали мерзкие дружки итальянского наглеца, зависшие, словно в "Море волнуется" на счет "три", с открытыми жевальниками.
Минут через десять-пятнадцать он окончил обзвон друзей и, довольный, сунул трубку в карман. Но отлипать не собирался. Заглянул Рики в глаза, улыбнулся и обнял ее за плечи:
- Mi chiamo Emanuele!
- Sono felice! - прошипела Рики.
- Sei comunista? - не унимался придурок. - So che da voi ci sono comunisti molti! Eh, ragazzi! Questa signorina simpatica e comunista!
Сегодня, заметила Рики, ей категорически перестали нравиться клоуны. Она резко отдернула руку, плюнула крикуну под ноги и пошла восвояси. Начинать междоусобную войну не было смысла - все равно здесь она чужая и одна. А этот, если будет еще орать, ответит…
Он быстро догнал ее на своем драндулете (ему пришлось долго объезжать большую лужайку, и он волновался). Его дружки прожужжали мимо.
- Scusami! Senti!
- Что еще? - Рики остановилась.
(Трепятся по-итальянски).
- Мне кажется, тебе было неприятно говорить со мной. Извини, это я виноват. Может быть, у вас - не все коммунисты. Просто здесь это, в какой-то мере, среди молодежи популярно, вот я и спросил. Прости, пожалуйста. Если ты не спешишь, поехали сейчас со мной. Я направляюсь в бар "Рондо", там я работаю по вечерам и целую субботу. Там собирается вся наша компания. Я надеюсь, тебе будет нескучно посидеть с нами за пивом и поболтать немного.
- Говори медленнее! - Рики уселась позади него на кожаное сиденье, и они понеслись, подпрыгивая на брусчатке старинной мощеной улочки, в "Рондо".

***
К встрече с Эмануэле следовало морально подготовиться. Он учился на инженера, но был подкован во многих вопросах, обожал историю, мог до бесконечности расспрашивать о культуре и истории Украины, о Шеве и украинской лингвистике - в общем, был неизлечимым почемучкой. Его интересовали любые мелочи: почему, например, в итальянском имя его лучшего друга Владимира никак не сокращают, а в украинском и русском сокращений полно? Почему того усатого дядьку, нарисованного на полотенце, называют также, как и его, почемучки, любимого футболиста? Почему украинцы, когда оказываются за границей, рассказывая о своей культуре, говорят лишь об этом усатом дядьке на полотенце, Чернобыле и дарят русских матрешек? На каждые пять минут общения у Эмануэле были заготовлены десятки "почему".
Как ему объяснишь, что она полгода уже не пишет в газеты и вообще не работает по специальности? Как объяснить, что она делает по жизни только то, что ей хочется? Эмануэле, обычно, сначала много расспрашивал за жисть, а потом делал свой любимый пассаж:
- Ну вот видишь, я же говорил, что ничего не понимаю об обществе!
В этот момент Рики ненавидела его всеми фибрами души: вот, налицо осточертевший синдром кэпэишника, независимо от того, из какого он политеха - украинского, итальянского… Кэпэишник - он и в Африке кэпэишник.
Они сидели в уютном деревянном "Сундуке" на бульваре и грелись горячим фирменным грогом.
- Двадцать раз повторю, как я счастлив тебя видеть! - восклицал Эмануэле. Его темперамент был горячее грога.
Рики улыбалась.
- Но я все же не понимаю, откуда такие проблемы? У тебя хороший диплом, с ним, наверное, нетрудно устроиться на работу, - продолжал он.
Рики улыбалась.
- Да, я понимаю, у вас такая страна. Плохая свобода слова. Коррупция. Бедность. Но ты не переживай! Ты должна знать, что у нас жизнь тоже не сахар, очень дорогая. Я донашиваю вещи своего кузена! Наш президент, к твоему сведению, очень богат - ну, ты понимаешь! - и его политика хороша только для таких, как он. А я ничего в этом не шарю, изо дня в день пашу на автостанции, а потом в "Рондо".
Рики улыбалась.
"Ах ты свинья малая! Ты бы рассказал о том, что живешь в небольшом дворце - да, я понимаю, старинный такой, готический, ремонт сделать бы надо, гараж достроить, а то в вашей семье всего три автомобиля, и один из них, твой, уже год ночует во дворе под навесом… И у бабушки твоей пенсия в две штуки баксюков…"
Лучше промолчать. Он все равно ничего не поймет.
- Но ты! У тебя же диплом! - продолжал Эмануэле. - Университет! Почему ты не работаешь как журналист? Тебе не нравится твоя специальность?
Рики улыбалась.
- Слушай, я знаю, твои подружки из универа работают не по специальности. Продавцами. На учебу их устраивали родители. И девчонкам не нравится их профессия. И им все равно. Но тебе ведь не все равно! Ты же хотела этот диплом!
- Что хотела, то получила. - Рики, наконец, надоело тупо улыбаться. - Знаешь, что такое развод?
- О-о, это ужас! Это очень нехорошо! Это проблемы! Алименты!
- Так вот, с журналистикой я развелась. Слава Богу, пока обходится без алиментов. Но у нас пока что первый этап бракоразводного процесса. Тот, что в Италии называется "separato". Какое-то время мы с журналистикой поживем раздельно.
- А-а, понимаю, у вас еще не исчезли чувства! - Эмануэле, улыбаясь, сделал большой глоток грога. - Ой, он горячий и крепкий!
- Осторожно, Эмануэле, там же коньяк! Да, ты правильно понимаешь. Я свою профессию очень люблю. Но мое существование в ней исчерпало само себя. Так бывает: у кого-то из двух происходит надрыв. В таком случае, лучше разойтись. Может быть, пройдет время, и возникнут новые стимулы, новые мотивы и амбиции. А может быть, окажется, что журналистика была всего лишь этапом. - Рики бросила в бокал яркий лимон.
- Ты сумасшедшая! Что значит "этапом"? Ведь это же твоя специальность! Это твой допуск к нормальному существованию в вашем социуме! - Почти некурящий Эмануэле потянулся за сигаретой. - Кстати, я привез тебе твой любимый "Kim".
Он вытащил из сумки блок сигарет и протянул Рики.
- О, Эмануэле, за "Kim" - тысячу спасибо. - Рики вытянула сигарету из пачки и щелкнула зажигалкой. - Просто, понимаешь, со мной что-то произошло. Меня не спасли ни лето, ни всяческие моря, ни книги, ни мечты. Моя давняя привычка - наследство детства - ходить перед собой "по струнке" призывала уговаривать себя, что ничего не случилось, что все неприятное пройдет, как белых яблонь дым. Что это все - из-за плохой погоды. Но это не прошло. И вот теперь я думаю: нормальная ли я? Чем больше думаю, тем ответ отрицательней. Десять лет я печаталась, список моих должностей превышает две печатных страницы, и училась я на совесть. Знаю на память кучу теорий, могу создать любой текст с любыми вводными, так, что никто не придерется. Но я оставила журналистике шкатулку с фотографиями и неотъемлемое право на другую любовь. Ушла от нее, как душа уходит из тела. Ушла не специально, вдруг. Просто так не могло больше продолжаться. Но я не могу ненавидеть ее. Я не могу забыть ее. Я могу только лишь ее любить.
- Как любила Тигру?
- Как и свою личную жизнь - такую же стервозную, как журналистика, и такую же экстремальную, - продолжала Рики разговор, выкуривая сигарету за сигаретой. - Но только эта любовь - безответна. Вокруг меня - мой город, мой мир. Я знаю все об этом мире, ну или почти все. Все они здесь - мимо меня, и они живут, и им хорошо. Без меня. Жизнь идет - без меня. Земля крутится - без меня. Понимаешь?
- Наверное, нет…
***
Впрочем, в понимании с его стороны она не нуждалась. Все давным-давно уже было решено и себе объяснено. Лия когда-то бесстыдно избавила ее, Рики, и от страха, и от позора.
- Понимаешь, в тебе все через край льется, - говорила Лия. - Жизнь бурлит, реальная, твоя жизнь, со всем, о чем можно только мечтать и с тем, чего другие избегают, как только не ухищряясь: с любовью, со шрамами на руках, с приключениями, с трагедиями, со стихами, с мордобоями, с вагонами чувства и ума и еще тележкой цинизма и холодной расчетливости. Все в тебе бурлит, выливается, течет потоком, а ты стоишь и смотришь.

- Ну да, потому что я все это понимаю.

- Конечно, понимаешь, в том-то и дело, что ты все понимаешь. Ты будешь, как философ, умирая, рассказывать друзьям о своих впечатлениях. Причем сначала проинформируешь, потом проанализируешь, а после, если успеешь, еще и в образах воплотишь. Эпитетами и метафорами.

- Это плохо?

- Когда я только познакомилась с тобой, была уверена, что да. Меня раздражала твоя идиотская способность понимать, что ты могла бы быть счастлива, уже после того, как момент счастья пролетел мимо. Я думала, что все в твоей жизни пролетает мимо. А потом уже до меня дошло, что это у тебя инстинкт самосохранения срабатывает. Если бы ты жила всем, что предлагает тебе каждый миг твоей жизни, ты бы лопнула от ее переизбытка. Знаешь, как галактики взрываются: мне кажется, что от переизбытка самих себя. Каждую минуту ты оказываешься сразу в нескольких параллельных мирах, испытываешь мириады разнообразных эмоций и в каждой умудряешься давать себе отчет. Мне казалось, что ты просто никчемная фантазерка. Но потом была просто поражена: вся эта твоя жизнь реализуется, постоянно воплощается в какие-то формы, которые, появившись, тут же начинают изменять все вокруг, уже без твоего ведома. А ты и это понимаешь! И каждый миг наполняешь только самые интересные из созданных тобою форм! Я таких людей и раньше видела, но они были мне очень объяснимы: у каждого из них где-то вовне всегда имелась мощная батарейка. А у тебя батарейка внутри! Ты - сама себе блок питания. Поэтому, как мне кажется, тебе никогда не может быть с самой собой скучно.

- Правда.

- И я поняла, что вовсе ты не фантазерка. Наоборот, циничнее и рациональнее человека - еще поискать. Ты не придумываешь ничего. Просто ты все чувствуешь, и свое, и чужое, словно свое. Твои чувства, как ожоги, у тебя прямо на коже. Импульс любого характера моментально вызывает реакцию. Каждый миг ты проживаешь десятки разных жизней, неизвестно, кому приписанных, и при этом вполне продуктивно живешь своей собственной.

- А у тебя разве не так?

- Нет, у меня не так. Я не умею так понимать, как ты. Еще не научилась. И я постоянно пытаюсь в чем-то разобраться, потом мне это надоедает, и я пугаюсь. А чтобы не бояться, мне необходимы чьи-нибудь чувства. Хорошо, когда они под рукой. Но если их нет, я иду искать. И быстро их нахожу. Но мне это все не нравится: понимаешь, мне главное - не бояться, а для этого нужно всего ничего - чтобы кто-то все время был рядом, был ко мне привязан. Потому, первым делом, мне необходимо как можно быстрее выйти замуж и родить ребенка. Либо родить ребенка и затем выйти замуж. Это неважно. Правда, со временем возникнут проблемы: ведь мне не нужен муж, мне нужны его чувства. И от ребенка - неплохой, кстати, возможности выразить себя, очень нужны чувства! У меня хватит ума не думать, чтобы жить одними чувствами, и чтобы муж мог жить одними чувствами - тогда они долго не умрут, а мне удастся долго жить без страха. Но если, все же, за всеми этими чувствами мой муж будет пытаться отыскать меня, а ребенок подрастет и станет отдавать свои чувства другим, мне придется нелегко. Я непременно вновь пойду на охоту.

- Но это же означает, что ты никого не любишь.

- Нет, отчего же? Люблю. Очень люблю - саму себя. А что ж ты хочешь, - у меня внутри нет батарейки!

- Ничего подобного. Есть она, ты просто не знаешь…

- А вот на этом, Рики, давай прекратим. Я знаю: сейчас ты за пять минут наведешь в моей душе глянец и лоск, перетасуешь все точки сборок и с чувством выполненного долга будешь пить пиво. А мне будет каково? Может быть, ты даже отыщешь где-нибудь у меня в аппендиксе завалящую пальчиковую батарейку. Ну, может, и была она у меня когда-то, в младенчестве. Но давным-давно уже села. Приходится подпитываться из других источников. Так что не старайся. Поверь, мне моей зарядки хватает на то, чтобы чувствовать немножко. Родители, отпуск на море, новый любовник, моя кошка… Достаточно, на самом деле, чувств и для моей жизни. На что мне их тратить? На то, чтобы котлеты пожарить? Эмоции - это для тебя хорошо, а для меня это - лишнее. Быстро садятся аккумуляторы, понимаешь?

- Но ты же не только котлеты жаришь. Ты музыку пишешь, рисуешь…

- Да, на это чувств требуется побольше. Но, поверь, одного не слишком затяжного романа с сопливым расставанием в конце вполне достаточно для хорошей картины! Картину или мелодию потом продашь, и снова себе спокойно котлеты жаришь. Пока деньги не закончатся. Да что я тебе рассказываю: ты так никогда не сумеешь!

- И это плохо, да?

- Сама знаешь, чего спрашиваешь?! Хорошо, конечно! Только я тебе этого не говорила. Такие люди, как я, этого никогда не признают.

- Почему?

- Ну, знаешь, анамнез: комплексы - из детства, стереотипы - из юности, смерть - из старости. Ведь смерть - это тоже наш комплекс. Всего только детский комплекс. "Раз вы меня родили и жить заставили, я о смерти забуду, вот так!" И забываем. А потом узнаем о чьей-нибудь, и начинаем комплексовать.

- Из-за меня, если что, комплексовать не надо!

- Это и так ясно. Из-за твоей придется сутками в церкви торчать: твоей душеньке, видите ли, это понравится.

- Да, конечно. Ну так а почему такие люди, как ты, не признаются, что я - не отстой? Причем тут комплексы?

- А притом, что такие, как я, Бога не знают. А значит, не знают и самих себя.

- Да ладно, мы все из мира приходим и в храме, как мертвые, стоим.

- Только не дети, Рики! А ты - дит!

***

До сессии Рики больше не появлялась в институте, - это было так на нее похоже. Потом занималась выискиванием по инсту преподов, к которым на экзамен она опоздала или в назначенную дату не пришла. А затем уже было лето.

Киев летом ужасен: пыль и сухой воздух застревают в каждой клеточке тела, останавливают всякое движение, всякое стремление. Но Рики давно привыкла к такому лету и особенно не задумывалась о том, как уберечь себя от тупого надоедливого зноя. Просто гуляла по улицам, тусовалась в кафешках, дневала в библиотеках и думала о свом, о женском. Вот в такие скучноватые дни и появился Тигра. Он позвонил сам, ни с того ни с сего, как это часто бывало.

Теперь они сидели на балконе Рикушиной съемной квартиры, глядя на вечереющее небо, исчерченное визгливыми полетами ласточек, потягивали вермут с соком и говорили. Рики вообще умела говорить не со многими. Таким людям, как она, слова даются трудно: на людях фонтанируешь, смеешься и болтаешь, но мечтаешь остаться наедине с собой очень надолго, чтобы ощущать только себя и свою любовь, и свое внутреннее молчание. Но Тигра - он уникален - тем, что он провидел все, что творилось в душе Рики, все, что бы она ни думала и ни произносила, - даже когда она сама не совсем давала себе отчет в нужности такого разговора. Тигра знал всю судьбу Рики, и никогда не подверг бы сомнению те ее внутренние состояния, которые составляли её; уникальность, и которые он так любил в ней, как и ее всю. Он знал о её; прошлых одиночествах и сознавал теперешние, а других таких людей, в полноте, в жизни Рики не было.

- Помнишь, когда-то давно, когда мы валялись на берегу моря, ты сказала, что чувствуешь, как твоя душа уходит в иной мир? - спросил Тигра в продолжение какого-то разговора, завязавшегося между ними. - Ты и теперь это ощущаешь?

Глаза Рики унеслись в небо.

- Да, это со мной много лет. Мне кажется часто, что большая часть меня живет там, в ином мире, который я ощущаю, поэтому я все время хочу говорить с Богом.

- Когда ты так думаешь, мне хочется обнять тебя, чтобы знать, что ты все же здесь, со мной, и я могу тебя защитить.

- Как романтично! Но знаешь, Тигра, смешно так думать, и защищать меня не нужно. Это состояние касается только меня, кроме того, оно не страшное. Просто глупо бояться того, что пережили миллиарды людей - все они уходят рано или поздно в иной мир, и думаю, все оттуда возвращаются. И когда чувствуешь, что впереди - много времени, принадлежащего тебе, а часы, отведенные на земную жизнь, могут стать как неоценимыми, так и бесполезными, ощущаешь все в иной плоскости

- Но я же тебя люблю!

Рики обняла колени руками и склонила на них голову.

- Ну и что? Я сама всегда хочу дать тебе больше, чем могу. Дело ведь не в том, что ты меня любишь. Пусть ты просто так это произносишь, или думаешь, что любишь, или сам когда-нибудь поймешь, что заблуждался или разлюбил, или просто врал. Смешно ожидать от любимого существа ответной любви. Главное, чтобы моё сердце доносило до тебя то, что пытается каждую секунду - каждым сокращением.

Тигра затянулся сигаретой. Тяжело было с ней. Он знал, что если сейчас попробует проявить все те чувства, которые жили в нем, Рики может отреагировать совершенно необъяснимо. Скорее всего, поднимется со своего берёзового пенька и уйдет.

- Рики, слушай, а чего именно ты хочешь дать мне больше, чем можешь?

Рики удивленно пожала плечами.

- Речь идет о чувствах, наверное. Я сама не знаю, чего я хочу. А вот то, что реально даю - знаю: себя.

- Ты не боишься, что мне наскучишь? Ты - красивая, чувственная девочка, но не более чем. - Тигра исподлобья глянул на нее.

- Нет, не боюсь. Но, наверное, ты слишком мало приобретаешь от жизни со мной.

- Не, можно и о выгоде в отношениях поговорить, конечно. Но я не об этом. Мне важно, чтобы ты понимала: ты очень потенциальна. Ты пытаешься давать мне то, чего в тебе еще не случилось, но со временем свершится обязательно. "Мы еще запоем и запишем, как не знал и не ведал никто…"

- Да, ты очень прав…

Вообще, он боялся ее. Она ему не нравилась. Он опасался чего-то в ней, чего - и сам не знал. Рики - из тех женщин, с которыми мужчинам серьезные отношения противопоказаны. Таких женщин, как она, все время хочется бросить, а бросать их нельзя, потому что не любить таких женщин, кажется, невозможно. Тигра безумно боялся, что она привяжет его к себе.

Но время шло, а она так и не закатила ему ни одной истерики из-за того, что он вовремя не позвонил/не подарил весенних цветов в первый же день их появления в руках бабушек из подземелий/отправился на встречу с другом или на свою конченую репетицию, а о Рики забыл/приперся к ней на день рожденья, в то время как она собиралась спать целый день/что он ее не любит.

Вскоре он осмелел и стал пробовать свою свободу на прочность. Сознательно не звонил, чтобы посмотреть, что будет, капризничал в самый неподходящий момент, даже телевизор включал, когда Рики, свернувшись в кресле, читала книжку.

Но она не обращала внимания.

При этом сам он ее невнимания к себе не ощущал. Рики повсюду было очень много. Она была, как мороженое: только привыкнешь к сладкому холоду, войдешь во вкус - как оно уже закончилось, и хочется купить еще. Но останавливает боязнь простудиться.

Тигра понимал, что разгадка шарады кроется в степени его провокационного поведения. Все просто и банально: Рики нельзя выводить из себя. У нее ангельское терпение, но характер испорченный и местами неадекватный. "За измену тебя ждет истерика - с опухшим лицом, поросячим визгом и выпрыгивающими из моего рта лягушками!" - говорила Рики. Этому бы он не удивился. Но и не удивился бы, если б за измену ему ничего не было. Тумблеры у Рики имели способность переключаться хаотично: она могла на полуслове прервать нецензурную ссору и пойти готовить ужин. И если б кто-то ей об этой ссоре напомнил, она бы даже не поняла, о чем, вообще, идет речь.

- А если так, реально на все посмотреть, без проекций - так мне от тебя вообще ничего не достается. Так, мелочёвка, любовь-морковь, то, что можно получить повсюду. Но, поверь, мне в тебе не функциональность твоя интересна, а именно ты, без порывов, без амбиций, без сумасшествий. Это если уж быть честным до конца.

- Я напрягаю тебя?

- Скорее да, чем нет. Но, я надеюсь, ты это перерастёшь.

- И ты согласен ждать? Ты согласен терпеть всё это?

- Я уже привык к тому, что ты портишь мне жизнь.

- Я порчу тебе жизнь, Тигра, только потому, что тебе это очень нравится.

Шло время, а Рики оставалась ребенком. И Тигра уже знал, что ошибку совершают те, кто считает своим долгом ее нянчить, заботиться о ней, воспитывать и всякими другими способами мешать ей жить. Однозначно лишь то, что она не была полноценной женщиной - и была больше, чем Женщина. Что-то в ней недоразвилось, а чего-то, наоборот, было слишком. Она была гранями сразу нескольких стереотипов - и ни единым из них. В тот момент, когда Тигра был уже убежден, что она - из тех женщин, которые на следующий день после знакомства приезжают к любовнику с чемоданами, Рики исчезала из его жизни на несколько недель. После того, как накануне на вечеринке он флиртовал со всеми девушками вокруг и с каждой поочереди, она даже не понимала, отчего он так загадочно и выжидающе на нее поглядывает. Будто скандала ждет. Странный какой-то! Тигра никогда не вдавался в подробности насчет своих увлечений, но провоцировать Рики пытался. Она была равнодушна к любым его изменам - и реальным, и гипотетическим. Он чувствовал: она была с ним - и не с ним.

- Тигра, ты ведь меня ломаешь. - Рики умиротворенно любовалась ласточками.

- Это как же?

- Ты принимаешь меня полностью, такой, какая я есть - кстати, об этом ты знаешь гораздо больше меня самой. И ты знаешь, что та я, которая есть - это еще далеко не всё, и знаешь, что я буду другой. И категорически не хочешь принимать меня другую. Ту, будущую. Ты не хочешь, чтобы я случилась.

- Наверное, так и есть.

- Но, Тигра, я обязательно отыщу моё несвершившееся, я обязательно произойду. Оказывается, ты пытаешься мне помешать.

- Особо не пытаюсь. Наблюдаю просто. Думаю, тебе будет проще навсегда остаться со мной. Ты поймешь это вскоре. По крайней мере, я почти в этом не сомневаюсь.

Но на самом деле, он боялся ее, потому что понимал ее всю - и не мог разобраться, что же ей нужно. Она была данностью, стремительным потоком горной реки, вихрем, послушно замиравшим, как котенок, в лучах горячего солнца. Она не обсуждалась, не поддавалась описаниям и анализу. В редкие дни, когда к ней подходил ее гороскоп, она неизменно чувствовала себя больной. Она постоянно ходила по краю. Все люди как люди, а она и жила там, на краю. Он о таких только в песнях слышал. Предположить, что у него такая же заведется, он не мог, несмотря на то, что был рокнролльщиком. "Рики сама - сплошной рок-н-ролл, только какой-то неправильный" - думал он.

Тигра уже научился слышать ее самые тонкие состояния - когда она почти не существовала здесь, когда все ее тайны проявлялись в свете ее глаз, в доброте улыбки, в печальных отзвуках тихого смеха. Тигра вспомнил, как в детстве читал повесть о маленькой девочке Ульяне, которая спала с полузакрытыми глазами, и соседи предсказывали скорую ее смерть. "Закрывает ли Рики глаза, когда спит?" - удивленно спросил себя Тигра. "Кажется, я становлюсь таким же ненормальным, как и некоторые!" - печально улыбнулся он.

***

Не может быть одновременно столько любовей, чтобы было легко, когда они все вместе все-таки случаются.

Был сентябрь. Тигра уехал в тур. Рики бродила по улицам одна, растворяясь в музыке, которую слушала постоянно. Женские вздохи, "Ночные снайперы". Лия ей, к сожалению, нигде не встречалась.

Рики уже несколько дней заходила в Интернет-клуб, чтобы открыть страничку с необходимым адресом. Но она вводила в окошечко номер телефона - и на странице неизменно появлялся ненавистный "еггог". И вот, сегодня ей, похоже, повезло.

"Белые люди

в темных аллеях -

Зачем вы тут?.."

Она запомнила адрес и отправилась искать маршрутку.

"Белые люди

в темных аллеях,

как вас немного тут.

Необъяснимо,

на воскресенье нелепо

выпал карающий снег…"

Рики пыталась ругать себя за глупости, которые все не уставала вытворять: как в детстве, ехать в самый дальний район города, чтобы отыскать Дом и покурить где-нибудь невдалеке на скамеечке, а потом уйти, и печально бродить по берегу реки, слушая разговоры звезд. Одно дело, когда вытворяешь такое в двенадцать лет, и совсем другое, когда ты уже давно вышел из детского возраста. Но Рики была благодарна Рики-двенадцатилетней за то, что та научила ее, как чувствовать в случае безнадежной влюбленности.

Рики прошла по проспекту в самый конец массива, и, плутая дворами, отыскала Дом. Он был девятиэтажный и очень длинный. Она сама жила почти в таком же, только в другом конце города. У Рики дух захватывало: она прикоснулась, как к краешку легкого платья, к иной жизни, о которой она ничего не знала и знала больше всех, потому что чувствовала ее всеми фибрами души, всеми клеточками своего тела. Она представляла, как Лия выходит из этого парадного утром и как идет по плиточной дорожке вечером. Как, сидя на подоконнике, смотрит в небо. Как пишет в этих стенах за компьютером свои стихи и рассказы, которые она наверняка пишет.

Рики сидела на поваленном дереве и задумчиво рассматривала дом, пытаясь угадать, где же окна Лии. Закурила сигарету. Рики думала о том, что с ней происходит.

Теперь она ясно поняла и ощутила, что такое любовь к ближнему. Ничего не стоило влюбиться и надеяться на взаимность. Но Рики воспринимала все совсем не так. Она любила: "Я тебя чувствую, так почувствуй же и ты, как я!", - Достоевский уже все давно за нее сказал словами ее обожаемой Неточки Незвановой, ближайшей ее детской подружки и верного товарища, молча когда-то сочувствовавшего ее таким острым, таким сильным переживаниям и ощущениям.

***

Вот уже полчаса, как Лия боялась пошевельнуться за шторой. Ей казалось, что она свихнулась: она ясно видела во дворе дома Рики, сидящую на поваленном дереве и затягивающуюся неизменной сигаретой. Лия уже почти поверила, что ей Рики не приглючилась, но что она здесь делает и как реагировать, Лия не знала.

Эта томящая невысказанность, возникающая между двумя людьми, ощущалась, словно прозрачная пелена в воздухе, через которую ВСЕ видно и которую можно стянуть одним рывком, только лишь протянув руку. Но объясняться было страшно, как переходить пропасть по висячему мосту.

Лия, пересилив себя, отошла от окна и села на край дивана, обхватив голову руками. Душа задыхалась и хотела наружу. "Если ты сейчас же не выйдешь на улицу, я выпрыгну туда через окно!" - угрожала душа. "Фиг с тобой! Позорься!". Лия поднялась и открыла входную дверь. В один миг она очутилась внизу. Но на поваленном дереве уже никого не было.

***

В Киеве капуччино так вкусно, как в Италии, делать не умеют. Но Сара пила уже третью чашку - никак не могла согреться. Виктор Ильич одобрительно посматривал на нее исподлобья. Пальто она не сняла - чуть выше колена, оно напоминало драповый пиджак. Худенькая, очень загорелая шея торчала еле из намотанного огромного шерстяного шарфа. Короткие волосы цвета вороньего крыла - да вообще она вся была так похожа на цыганку. И говорит с акцентом…

Саре очень нравился этот спокойный, красивый пожилой мужчина, который то и дело поглаживал свою старомодную бородку и хитро посматривал на нее. Ей дома приходилось слышать, что этим русским лучше не доверять. Но тут - l'occasione! Просто невероятный случай.

- Я совсем не знаю город, - говорила она. - Я приехала вчера и остановилась в гостинице. Но как здесь найти человека, если знаешь о нем только его имя? У вас ни справочников с телефонами всех жителей города, ничего толкового! Я знала только, что Рики окончила университет. Ну, я пришла к её институту. Там у дверей тусовались ребята - я стала спрашивать их, не знают ли они Рики. Кто-то был знаком с ней, помог найти номер ее мобильного. Хотела ее адрес еще попросить, не ребята сказали, что она живет уже где-то в другом месте. Я же не знаю, что у нее тут за жизнь - может быть, она замужем, может быть, еще что? Но я сразу же позвонила, услышала голос Рики - чуть с ума не сошла от счастья.

- И что? Что она тебе сказала?

- Рики, узнав, что я в Киеве, согласилась встретиться, - расстроенно продолжала Сара. - Сказала, что приедет через час в "Бродячую собаку". Я отправилась в этот бар и там дожидалась ее. Она приехала. Я ее очень просила вернуться, но она довольно грубо сказала, что не хочет жить в Италии. Говорила, что очень устала, что ей все надоело. Я понимаю ее, вы не думайте, но так, как она, может рассуждать человек, которому все опостылело в жизни, которому сама жизнь не мила. Я испугалась за нее. Знаете, она как мертвая. Будто бы давно уже ничего не чувствует, словно жизни в ней совсем нет.

"Что же с ней произошло?" - Виктор Ильич положил обе руки на стол и наклонился всем туловищем, заглянув сидящей напротив Саре в самую-самую душу. Он, услышав рассказ этой чудной итальянской девочки, испугался не на шутку. У него очень болела душа за Рики.

***

"Я влюбилась в тебя потому, что ты была из параллельного мира. И в тебе все было параллельно. И тебе все было параллельно. Даже я.

Ты была маленькой Че Геваррой, с двумя куцыми рыженькими косичками, в черных гриндерсах, которые тебе очень шли, и старенькой, с облезшим лаком, гитарой.

Благодаря тебе, я сейчас могу петь, аккомпанировать на гитаре и играть на аккордеоне. Потому что до тебя я была безголосой и тормознутой в плане восприятия музыкальных звуков. А возможно, и всех остальных. Ты взорвала мой мир и на развалинах построила новый. Спасибо, конечно. По крайней мере, теперь я знаю, что мой мир всегда можно развалять и переделать иначе. Даже не спрашивая у меня разрешения. Мне кажется, это экстрим.

Ты рассказывала мне, как придумывать революции. Например, на семинаре тебе поставили обидную тройку "за недостаточную спонтанность". Ты неприлично надолго задумалась над написанием какого-то слова, чего обычно с тобой не случалось. А тут как сглазил кто.

Тебе нравились революции. Ты сидела за первой партой, как всегда, на своем любимом месте - перед носом у препода. Чтобы он тебя увидел. Потому что еще шансов увидеть тебя на семинарах у него не было. Разве что ты явилась бы на экзамен за своей неизменной четверкой.

Там, где ты пробегала, зацветали цветы, начинавшие дико танцевать под "common everybody, danсing tonight". Там, где ты появлялась, вяли преподаватели. Они долго наблюдали за твоими попытками вспомнить вылетевшее слово и хитро щурились. Молчали. Потом шли по материалу дальше, и работы проверяли, когда семинары подходили к концу. Всем ехидно называли их оценки, кроме, естественно, твоей. Твою работу они брали в руки торжественно, с чувством, с толком, с расстановкой.

- Так як ви все ж вважаєте, як пишеться фраза "Моя хата з краю"? - спрашивали они тебя.

А ты любила устраивать ревоюции. Ты рисовала в тетрадке креветок.

Тебе, вообще-то, казалось, что "з краю" - это наречие, и писать его нужно слитно.

Зачем издеваться, спрашивается, если и так понятно, что ты не знаешь?

На тройки тебе было плевать, конечно. Хуже другое: что до преподов просто не доходит, как человек может, не зная написания подобной фразы, сметь жить и даже являться в инст на семинары! Ты же являлась, не обращая внимания на эти преподские приколы. Но они провоцировали все новые и новые ситуации. За шутками, поблажками, побасенками и хитрыми улыбками крылось их непреодолимое, неосознанное, первобытное презрение к тебе такой и тебе подобным.

- Москальська дитина! - говорили они. И на этом ставили точку и, в лучшем случае, четверку за курс.

Откуда родом,

Откуда родом?

Это Бог перед порогом

Твой барадак

Такнцует маленький цветок…

На других планетах к ужину тебя не ждали.

Над тобой зависла серая туча, которая грозила безрадостной судьбой, и в самый неожиданный момент обещала разразиться ливнем, градом, снегом, Божей яростью за то, что ты - русский ребенок. Туча не "светилась", у деканата и на кафедрах обычно было солнечно. Туча выглядывала из-за углов внезапно, говорила "гав!", подстерегала в институтских кафешках, подглядывала в окно в момент сдачи контрольных работ…

Из тучи накрапывало в редакторских кабинетах украиноязычных газет, когда тебя усаживали на стул, и гостеприимно поили зеленым чаем, который ты терпеть не могла. В этих газетах тебя по нескольку лет ценили и поили чаем..

Твои тексты везде печатали, потому что не печатать их мог только дурак. Редактора не хотели быть дураками, печатали и продолжали поить тебя чаем. Ты догадывалась, что так и состаришься в этих вечных гостях. У тебя развивалась паранойя. На самом деле, ты безумно боялась туч.

Что-то должно было в стране произойти. Ну не могла ты так, раненое дитя Севера, работать с утра до ночи, зная, что не случится отклика на твой труд. Что-то должно было измениться, чтобы все люди, живущие здесь, стали чувствовать себя иначе. Так, чтобы в любом магазине, в любом кафе хотелось первой сказать продавцу или официантке "здравствуйте",