Вступительная статья, подготовка текста и примечания С.Поляковой. Издательство "Ардис"/ Анн Арбор, 1979.

С Т И Х О Т В О Р Е Н И Я

(1912 ї 1915)

I

Над бесприютной головой
пылай, кочующее небо!

1. БЕЛОЙ НОЧЬЮ

Не небо, ї купол безвоздушный
над голой белизной домов,
как будто кто-то равнодушный
с вещей и лиц совлек покров.

И тьма ї как будто тень от света,
и свет ї как будто отблеск тьмы.
Да был ли день? И ночь ли это?
Не сон ли чей-то смутный мы?

Гляжу на все прозревшим взором,
и как покой мой странно тих,
гляжу на рот твой, на котором
печать лобзаний не моих.

Пусть лживо-нежен, лживо-ровен
твой взгляд из под усталых век, ї
ах, разве может быть виновен
под этим небом человек!

2.

Словно дни мои первоначальные
воскресила ты, весна.
Грезы грезятся мне беспечальные,
даль младенчески ясна.

Кто-то выдумал, что были бедствия,
что я шла, и путь тернист.
Разве вижу не таким, как в детстве, я
тополей двуцветный лист?

Разве больше жгли и больше нежили
солнца раннего лучи?
Голоса во мне поют не те же ли:
"Обрети и расточи?"

Богу вы, стихи мои, расскажете,
что Единым Им дыша
никуда от этой тихой пажити
не ушла моя душа.
3.

С пустынь доносятся
колокола.
По полю, по сердцу
тень проплыла.

Час перед вечером
в тихом краю.
С деревцем встреченным
я говорю.

Птичьему посвисту
внемлет душа.
Так бы я по свету
тихо прошла.

16 марта 1915

4. НА ЗАКАТЕ

Даль стала дымно-сиреневой,
облако в небе ї как шлем.
Веслами воду не вспенивай:
воли не надо, ї зачем!

Там, у покинутых пристаней,
клочья не наших ли воль?
Бедная, выплачь и выстони
первых отчаяний боль.

Шлем, ї посмотри, ї вздумал вырасти,
но, расплываясь, потух.
Мята цветет иль от сырости
этот щекочущий дух?

Вот притянуло нас к отмели, ї
слышишь, шуршат камыши?..
Много ль у нас люди отняли,
если не взяли души?

5.

На каштанах пышных ты венчальные
свечи ставишь вновь, весна.
Душу строю, как в былые дни,
песни петь бы, да звучат одни
колыбельные и погребальные, ї
усладительницы сна.

6.

Сегодня с неба день поспешней
свой охладельный луч унес.
Гостеприимные скворешни
пустеют в проседи берез.

В кустах акаций хруст, ї сказать бы:
сухие щелкают стручки.
Но слишком странны тишь усадьбы
и сердца громкие толчки.

Да, эта осень ї осень дважды!
И то же, что листве, шурша,
листок нашептывает каждый,
твердит усталая душа.

7.

Я не люблю церквей, где зодчий
Слышнее Бога говорит,
где гений в споре с волей Отчей
в ней не затерян, с ней не слит,

где человечий дух тщеславный
как бы возносится над ней, ї
мне византийский купол плавный
колючей готики родней.

Собор Миланский! Мне чужая
краса! ї Дивлюсь ему и я. ї
Он точно небу угрожая,
свои вздымает острия.

Но оттого ли, что так мирно
сияет небо, он ї как крик?
Под небом, мудростью надмирной,
он суетливо так велик.

Вы, башни! В высоте орлиной
мятежным духом взнесены,
как мысли вы, когда единой
они не объединены!

И вот другой собор... Был смуглый
закат и желтоват и ал,
когда впервые очерк круглый
мне куполов твоих предстал.

Как упоительно неярко
на плавном небе, плавный, ты,
блеснул мне, благостный Сан-Марко,
подъемля тонкие кресты!

Ложился, как налет загара,
на мрамор твой ї закатный свет...
Мне думалось: какою чарой
одушевлен ты и согрет?

Что есть в тебе, что инокиней
готова я пред Богом пасть?
ї Господней воли плавность линий
святую знаменует власть.

Пять куполов твоих ї как волны...
Их плавной силой поднята,
душа моя, как кубок полный,
до края Богом налита.

1914. Forte dei Marmi

8.

Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера.
Ни о завтра не думаю я, ни о завтра и ни о вчера.
Дни ї как сны. Дни ї как сны. Безотчетному мысли покорней.
Я одна, но лишь тот, кто один, со вселенной Господней вдвоем.
К тайной жизни, во всем разлитой, я прислушалась в сердце моем, ї
и не в сердце ль моем всех цветов зацветающих корни?
И ужели в согласьи всего не созвучно биенье сердец,
и не сон ї состязание воль ї Всех венчает единый венец:
надо всем, что живет, океан расстилается горний.

9.

Смотрят снова глазами незрячими
Матерь Божья и Спаситель-Младенец.
Пахнет ладаном, маслом и воском.
Церковь тихими полнится плачами.
Тают свечи у юных смиренниц
в кулачке окоченелом и жестком.
Ах, от смерти моей увези меня,
ты, чьи руки загорелы и свежи,
ты, что мимо прошла, раззадоря!
Не в твоем ли отчаянном имени
ветер всех буревых побережий,
о, Марина, соименница моря!

5 августа 1915. Святые Горы.

10.

Полувесна и полуосень!
В прорыве мутных облаков
плывет задумчивая просинь,
во влажных далях лес лилов.

Прибита ветром к придорожью
листа осеннего руда,
и точно холод ходит дрожью
по зябкой тихости пруда.

Но вспыхнет зной не в этом небе ль?
В листве не этих ли дубрав?
Уж юный зеленеет стебель
В сединах прошлолетних трав.

11.

Как светел сегодня свет!
Как живы ручьи живые!
Сегодня весна впервые,
и миру нисколько лет!

И этот росток стебля,
воистину, первороден,
как в творческий день Господен,
когда зацвела земля.

Всем птицам, зверям и мне,
затерянной между ними,
Адам нарекает имя, ї
не женщине, а жене.

Ни святости, ни греха!
Во мне, как во всем, дыханье,
подземное колыханье
вскипающего стиха.

Ноябрь 1915 /?/

12.

Ветер ярый, ветер гневный,
рвущий в море паруса,
я в твоей руке напевной
вызываю голоса.

Сердцу скучно быть спокойным, ї
застучи в моей крови,
словно посвистом разбойным
злые силы созови.

Разорви сознанья привязь,
всем страстям открой пути.
Своевольем осчастливясь,
время к бездне подойти.

Ветер ярый, ветер гневный,
рвущий в море паруса,
разбуди в струне напевной
ветровые голоса!

13.

Летят, пылая, облака,
разрушился небесный город.
Упряма поступь и легка,
раскинут ветром вольный ворот.

Кто мне промолвил "добрый путь",
перекрестил ї кто на дорогу?
Пусть не устанут ветры дуть,
от своего стремить порога.

Былое ї груз мой роковой ї
бросаю черту на потребу.
Над бесприютной головой
пылай, кочующее небо!

31 июля 1915. Святые Горы.
II

В безмерный час тоски земной...

14.

Закат сквозь облако течет туманно-желтый,
и розы чайные тебе я принесла.
В календаре опять чернеет знак числа
того печального, когда от нас ушел ты.

С тех пор луна цвела всего двенадцать раз,
двенадцать раз она, расцветши, отцветала,
но сколько милых уст, но сколько милых глаз
с тех пор закрылось здесь, в ночах и днях, устало.

Иду. Бесцелен путь, и мой напрасен шаг,
и на щеках моих так жалко-праздны слезы.
Все минет навсегда. Минутен друг и враг,
как это облако вдали, как эти розы.

15.

Мягко, лоно, будь постельное,
глубь глубокая ї земля.
Колыханье колыбельное,
лейся, поле шевеля.

Травы, заведите шопоты,
вечер, росы расплесни,
над могилой одиноко ты,
Божий глаз ї звезда, блесни.

Утиши шаги беспечные,
ты, кто мимо шел, спеша.
Вспомни: здесь на веки вечные
убаюкана душа.

16.

Памяти моей матери

"Забыла тальму я барежевую.
Как жаль!" ї сестре писала ты.
Я в тонком почерке выслеживаю
души неведомой черты.

Ты не умела быть доверчивою:
закрыты глухо а и о
Воображением дочерчиваю
приметы лика твоего.

Была ты тихой, незатейливою,
как строк твоих несмелый строй.
И все, что в сердце я взлелеиваю,
тебе б казалось суетой.

Но мне мила мечта заманчивая,
что ты любила бы меня:
так нежен завиток, заканчивая
вот это тоненькое я.

17. КАРОЛИНЕ ПАВЛОВОЙ

И вновь плывут поля ї не видишь ты, не видишь! ї
и одуванчик умилительно пушист.
Росинку шевеля, ї не видишь ты, не видишь! ї
пошатывается разлатый лист.

И провода поют, ї не слышишь ты, не слышишь! ї
как провода поют над нивами, и как
вдали копыта бьют, ї не слышишь ты, не слышишь! ї
и поздний выстрел будит березняк.

Июль у нас, январь, ї не помнишь ты, не помнишь:
тебе столетие не долгосрочней дня.
Так памятлива встарь, ї не помнишь ты, не помнишь
ни вечера, ни ветра, ни меня!

24 сентября 1915

18.

Я воскресенья не хочу...
Ф.Сологуб

Вчера ты в этой жизни жил,
был на меня твой взгляд приподнят, ї
и вот, сам дьявол услужил,
тебя являя мне сегодня:

в сафьянный вклепан переплет,
ты на листе старинной книги.
Бровей все так же крут разлет,
все так же лба покоен выгиб.

И лиходумных глаз мягка
монашеская поволока,
и та же алчность и тоска ї
твой рот, прорезанный жестоко.

Лишь милой вольностью одежд
век отдаленный обозначен, ї
ревнивый, тощий смокинг где ж?
Докучно стан твой им не схвачен.

Груди не очертил жилет
самодовольным полукругом, ї
на тьме твоих волос берет,
плаща зыбится ткань упруго.

И складка каждая вольна ї
здесь широка, там снова уже ї
атласа темная волна
у шеи тает в пене кружев...
В безмерный час тоски земной
о смерти, об иной отчизне,
открыто дерзко предо мной
свидетельство нетленной жизни.

19.

Злому верить не хочу календарю.
Кто-то жуткий,
что торопишь? Я не подарю
ни минутки.

Каждый день тебе по одному листку, ї
разве мало?
Ростовщичью ублажать твою тоску
я устала.

С нотной, чудится мне, спрыгнул ты строки
черной ноткой,
вечно складываешь пальчики-крючки
ты щепоткой, ї

отщипнуть бы, выхватить из жизни день,
душу вытрясть.
Я твою, пустая, злая дребедень,
знаю хитрость.

Осень, осень, только по календарю!
Кто-то жуткий,
не обманешь, ї я не подарю
ни минутки.

20.

Где море? Где небо? Вверху ли, внизу?
По небу ль, по морю ль тебя я везу,
моя дорогая?

Отлив. Мы плывем, но не слышно весла,
как будто от берега нас отнесла
лазурь, отбегая.

Был час ї или не был? В часовенке гроб,
спокойствием облагороженный лоб, ї
как странно далек он!

Засыпало память осенней листвой...
О радости ветер лепечет и твой
развеянный локон.

Февраль 1915

III.

И ядра ї дьявола плуги ї взрывают нови.

21.

И дам тебе ключи от Царства Небесного:
и что свяжешь на земле, то будет связано
на небесах...
Евангелие от Матфея, гл. 16

Как встарь, смешение наречий, ї
библейский возвратился век,
и поднял взгляд нечеловечий
на человека человек.

Гонимы роковою ложью,
друг в друге разъяряют злость,
и, поминая имя Божье,
в Христову плоть вонзают гвоздь.

По нивам и по горным кряжам
непостижимый свист ядра...
Что скажете и что мы скажем
на взгляд взыскующий Петра?

26 октября 1915

22. ФРИДРИХУ КРУППУ

сонет

На грани двух веков стоишь ты, как уступ,
как стародавний грех, который не раскаян,
Господней казнию недоказненный Каин,
братоубийственный, упорный Фридрих Крупп.

На небе зарево пылающих окраин.
На легкую шинель сменяя свой тулуп,
идет, кто сердцем щедр и мудро в речи скуп ї
расцветов будущих задумчивый хозяин...

И ядра ї дьявола плуги ї взрывают нови,
и севом огненным рассыпалась шрапнель...
О, как бы дрогнули твои крутые брови

и забродила кровь, кровавый чуя хмель!
Но без тебя сверкнул, и рухнул, и померк,
тобой задуманный чугунный фейерверк.

23.

К нам долетит ли бранный огонь?
Крылаты лихие дела! ї
Ржет конь,
яростный конь,
грозный конь,
грызет удила.
Тучей закрыли призрачный луч,
с поморья нагрянув, ветра, ї
тьма туч,
скопище туч,
пляска туч
над градом Петра.

В дни грозовые слышится вновь
знакомый раскатистый скок.
Взвел бровь,
тяжкую бровь,
злую бровь
державный Ездок.

24.

Люблю тебя в твоем просторе я
и в каждой вязкой колее.
Пусть у Европы есть история, ї
но у России: житие.

В то время как в духовном зодчестве
пытает Запад блеск ума,
она в великом одиночестве
идет к Христу в себе сама.

Порфиру сменит ли на рубище,
державы крест на крест простой, ї
над странницею многолюбящей
провижу венчик золотой.

Ноябрь 1915 /?/

IV

Все же промчится скорей песней обманутый день...
Овидий

25.

Если узнаешь, что ты другом упрямым отринут,
если узнаешь, что лук Эроса не был тугим,
что нецелованный рот не твоим лобзаньем раздвинут,
и, несговорчив с тобой, алый уступчив с другим.

Если в пустыню сады преобразила утрата, ї
пальцем рассеянным все ж лирные струны задень:
в горести вспомни, поэт, ты слова латинского брата:
"Все же промчится скорей песней обманутый день".

1912

26.

На синем ї темнорозовый закат
и женщина, каких поют поэты.
Вечерний ветер раздувает плат:
по синему багряные букеты.

И плавность плеч и острия локтей
явила ткань узорная, отхлынув.
Прозрачные миндалины ногтей
торжественней жемчужин и рубинов.

У юных мучениц такие лбы
и волосы ї короны неподвижней.
Под взлетом верхней девичьей губы
уже намеченная нега нижней.

Какой художник вывел эту бровь,
и на виске лазурью тронул вену,
где Рюриковичей варяжья кровь
смешалась с кровью славною Комнена.

16 сентября 1915

27.

Туго сложен рот твой маленький,
взгляд прозрачен твой и тих, ї
знаю, у девичьей спаленки
не бродил еще жених.

Век за веком тропкой стоптанной
шли любовников стада,
век за веком перешептано
было сладостное "да".

Будет час и твой, ї над участью
станет вдруг чудить любовь,
и предчувствие тягучестью
сладкою вольется в кровь.

Вот он ї милый! Ты указана
ї он твердит ї ему судьбой.
Ах, слова любви заказаны,
как заигран вальс пустой!

Но тебе пустоговоркою
милого не мнится речь:
сердцем ты ї дитя незоркое,
лжи тебе не подстеречь.

Ты не спросишь в ночи буйные,
первой страстью прожжена,
чьи касанья поцелуйные
зацеловывать должна.

Туго сложен рот твой маленький,
взгляд прозрачен твой и тих, ї
знаю, у девичьей спаленки
не бродил еще жених.

28. СОНЕТ

Следила ты за играми мальчишек,
улыбчивую куклу отклоня.
Из колыбели прямо на коня
неистовства тебя стремил излишек.

Года прошли, властолюбивых вспышек
своею тенью злой не затемня
в душе твоей ї как мало ей меня,
Бетинна Арним и Марина Мнишек!

Гляжу на пепел и огонь кудрей,
на руки, королевских рук щедрей, ї
и красок нету на моей палитре!

Ты, проходящая к своей судьбе!
Где всходит солнце, равное тебе?
Где Гете твой и где твой Лже-Димитрий?

9 мая 1915

29.

Я не знаю моих предков ї кто они?
Где прошли, из пустыни выйдя?
Только сердце бьется взволнованней,
чуть беседа зайдет о Мадриде.

К этим далям овсяным и клеверным,
прадед мой из каких пришел ты?
Всех цветов глазам моим северным
опьянительней черный и желтый.

Правнук мой, с нашей кровью старою,
покраснеешь ли, бледноликий,
как завидишь певца с гитарою
или женщину с красной гвоздикой?

15 июня 1915. Коктебель

30.

К чему узор расцвечивать пестро?
Нет упоения сильней, чем в ритме.
Два такта перед бурным болеро
пускай оркестр гремучий повторит мне.

Не поцелуй, ї предпоцелуйный миг,
не музыка, а то, что перед нею, ї
яд предвкушений в кровь мою проник,
и загораюсь я и леденею.

31. ЕКАТЕРИНЕ ГЕЛЬЦЕР

И вот она! Театр безмолвнее
невольника перед царем.
И палочка взвилась, как молния.
и вновь оркестра грянул гром.

Лучи ль над ней свой блеск умножили,
иль от нее исходит день?
И отрок рядом с ней ї не то же ли,
что солнцем брошенная тень?

Его непостоянством мучая,
носок вонзая в пол, и вдруг,
как циркулем, ногой летучею
вокруг себя обводит круг.

И, следом за мгновенным роздыхом,
пока вскипает страсть в смычках,
она как бы вспененным воздухом
взлетает на его руках...

Так встарь другая легконогая
ї прабабка "русских Терпсихор" ї
сердца вздыхательные трогая,
поэта зажигала взор.

У щеголей не те же чувства ли,
но разочарованья нет:
на сцену наведен без устали
Онегина "двойной лорнет".

26 октября 1915

32.

Кипящий звук неторопливых арб
просверливает вечер сонно-жаркий.
На сене выжженном, как пестрый скарб,
лежат медноволосые татарки.

Они везут плоды. На конских лбах
лазурных бус позвякивают кисти.
Где гуще пурпур ї в вишнях ли, в губах?
Что ї персик или лица золотистей?

Деревня: тополя в прохладе скал,
жилища и жаровни запах клейкий.
Зурна заныла, ї и блеснул оскал
татарина в узорной тюбетейке.

7 июля 1915. Коктебель

33. ТРИОЛЕТЫ

Как милый голос, оклик птичий
тебя призывно горячит.
Своих, особых полн отличий,
как милый голос, оклик птичий, ї
и в сотне звуков свист добычи
твой слух влюбленный отличит.
Как милый голос, оклик птичий
тебя призывно горячит.
В часы, когда от росных зерен
в лесу чуть движутся листы,
твой взор ревнив, твой шаг проворен.
В часы, когда от росных зерен
твой черный локон разузорен,
в лесную глушь вступаешь ты ї
в часы, когда от росных зерен
в лесу чуть движутся листы.

В руках, которым впору нежить
лилеи нежный лепесток, ї
лишь утро начинает брезжить, ї
в руках, которым впору нежить,
лесную вспугивая нежить,
ружейный щелкает курок ї
в руках, которым впору нежить
лилеи нежный лепесток.

Как для меня приятно странен
рисунок этого лица, ї
преображенный лик Дианин!
Как для меня приятно странен,
преданьем милым затуманен,
твой образ женщины-ловца.
Как для меня приятно странен
рисунок этого лица!

34.

Как в истерике, рука по гитаре
заметалась, забилась, ї и вот
о прославленном, дедовском Яре
снова голос роковой поет.

Выкрик пламенный, ї и хору кивнула,
и поющий взревел полукруг,
и опять эта муза разгула
сонно смотрит на своих подруг.

В черном черная, и белы лишь зубы,
да в руке чуть дрожащий платок,
да за поясом воткнутый, грубый,
слишком пышный, неживой цветок.

Те отвыкнуть от кочевий успели
в ресторанном тепле и светле,
тех крестили в крестильной купели,
эту ї в адском смоляном котле!

За нее лишь в этом бешеном сброде,
задивившись на хищный оскал,
забывая о близком походе,
поднимает офицер бокал!

26 сентября 1915

35. РОНДЕЛЬ

Она поет: "Аллаверды,
Аллаверды ї Господь с тобою", ї
и вздрогнул он, привычный к бою,
пришлец из буйной Кабарды.

Рука и взгляд его тверды, ї
не трепетали пред пальбою.
Она поет: "Аллаверды,
Аллаверды ї Господь с тобою".

Озарены цыган ряды
луной и жженкой голубою.
И, упоенная собою,
под треск гитар, под вопль орды
она поет: "Аллаверды".

29 сентября 1915

36. ГАДАНИЕ

Я ї червонная дама. Другие, все три,
против меня заключают тайный союз.
Над девяткой, любовной картой, ї смотри:
книзу лежит острием пиковый туз,
занесенный над сердцем колючий кинжал.
Видишь: в руках королей чуждых ї жезлы,
лишь червонный один меч в руке своей сжал,
злобно глядит, ї у других взгляды не злы...
Будет любовь поединком двух воль.
Кто же он, кто же он, грозный король?

Ни друзей, ни веселий, ни встреч, ни дорог! ї
словно оборвана нить прежней судьбы,
и не свадебный хор стережет мой порог, ї
брачной постелью в ту ночь будут гробы.
От всего, что любимо, меня отделя,
черные, видишь, легли карты кругом.
Мысли, черные мысли ї гонцы короля:
близок приход роковой в светлый мой дом...
Будет любовь поединком двух воль.
Кто же он, кто же он, грозный король?

Ноябрь 1915

37.

Должно быть, голос мой бездушен,
и речь умильная пуста.
Сонет дописан, вальс дослушан
и доцелованы уста.

На книгу облетает астра,
в окне заледенела даль.
Передо мной: "L'Abesse de Castro",
холодно-пламенный Стендаль.

Устам приятно быть ничьими,
мне мил пустынный мой порог...
Зачем приходишь ты, чье имя
несет мне ветры всех дорог?

3 сентября 1915

V

Я вспомню все.

38. САФИЧЕСКИЕ СТРОФЫ

Эолийской лиры лишь песню заслышу,
загораюсь я, не иду ї танцую,
переимчив голос, рука проворна, ї
музыка в жилах.

Не перо пытаю я, струны строю,
вдохновенною занята заботой:
отпустить на волю, из сердца вылить
струнные звоны.

Не забыла, видно, я в этой жизни
незабвенных нег незабвенных песен,
что певали древле мои подруги
в школе у Сафо.

39.

Люблю в романе все пышное и роковое:
адский смех героинь, напоенный ядом клинок...
а наша повесть о том, что всегда нас ї двое,
что, друг к другу прильнув, я одна и ты одинок.

О, как таинствен герой романтически-тощий,
с томной бледностью щек, с разлетом суровых бровей!
И есть ли тайна скучнее нашей и проще:
неслиянность души с душою, возлюбленной ей.

40. САФИЧЕСКИЕ СТРОФЫ

Слишком туго были зажаты губы.
ї Проскользнуть оттуда могло бы слово? ї
Но меня позвал голос твой ї я слышу ї
именем нежным.

А когда, так близки и снова чужды,
возвращались мы, над Москвой полночной
с побережий дальних промчался ветер, ї
морем подуло...

Ветер, ветер с моря, один мой мститель
прилетит опять, чтобы ты, тоскуя,
вспомнил час, когда я твое губами
слушала сердце.
41.

Он в темных пальцах темную держал
тяжелую и сладостную розу.
По набережной к дому провожал
нас Requiem суровый Берлиоза.

Под нами желтая рвалась река,
как будто львиная металась грива...
И, подавая розу, льнет тоскливо
к моей руке его рука.

Над мраморною лестницей, в саду
стелили тени плавные платаны,
и слабо волновался на ходу
лиловый шелк торжественной сутаны...

И расстаемся мы не потому ль,
(ах, был весь Рим в том профиле орлином!)
что горьким вереском и острым тмином
в моей стране цветет июль?

29 июля 1915. Святые Горы

42. РОНДО

Я вспомню все. Всех дней, в одном безмерном миге,
столпятся предо мной покорные стада.
На пройденных путях ни одного следа
не мину я, как строк в моей настольной книге,
и злу всех дней моих скажу я тихо "да".

Не прихотью ль любви мы вызваны сюда, ї
любовь, не тщилась я срывать твои вериги!
И без отчаянья, без страха, без стыда
я вспомню все.

Пусть жатву жалкую мне принесла страда,
не колосом полны ї полынью горькой ї риги,
и пусть солгал мой бог, я верою тверда,
не уподоблюсь я презренному расстриге
в тот бесконечный миг, в последний миг, когда
я вспомню все.

43.

Журавли потянули к югу.
В дальний путь я ухожу.
Где я встречу ее, подругу,
роковую госпожу?

В шумном шелке ли, в звонких латах?
В кэбе, в блеске ль колесниц?
Под разлетом бровей крылатых
где ты, ночь ее ресниц?

Иль полунощные бульвары
топчет злой ее каблук?
Или спрятался локон ярый
под монашеский клобук?

Я ищу, подходя к театру,
и в тиши церковных стен ї
не Изольду, не Клеопатру,
не Манон и не Кармен!

1 августа 1915. Святые Горы

44.

Да, я одна. В час расставания
сиротство ты душе предрек.
Одна, как в первый день создания
во всей вселенной человек!

Но, что сулил ты в гневе суетном,
то суждено не мне одной, ї
не о сиротстве ль повествуют нам
признанья тех, кто чист душой?

И в том нет высшего, нет лучшего,
кто раз, хотя бы раз, скорбя,
не вздрогнул бы от строчки Тютчева:
"Другому как понять тебя?"

45.

Снова на профиль гляжу я твой крутолобый,
и печально дивлюсь странно-близким чертам твоим.
Свершилося то, чего не быть не могло бы:
на пути на одном не было места двоим.

О, этих пальцев тупых и коротких сила,
и под бровью прямой этот дико-недвижный глаз!
Раскаяния, ї скажи, ї слеза оросила,
оросила ль его, затуманила ли хоть раз?

Не оттого ли вражда была в нас взаимней
и страстнее любви и правдивей любви стократ,
что мы двойника друг в друге нашли? Скажи мне,
не себя ли казня, казнила тебя я, мой брат?

46.

Что мне усмешка на этих жестоких устах!
Все, чем живу я, во что безраздумно я верую,
взвесил, оценщик, скажи, на каких ты весах?
Душу живую какою измерил ты мерою?
Здесь ли ты был, когда совершалось в тиши
дело души?

47.

Причуды мыслей вероломных
не смог дух алчный превозмочь, ї
и вот, из тысячи наемных,
тобой дарована мне ночь.

Тебя учило безразличье
лихому мастерству любви.
Но вдруг, привычные к добыче,
объятья дрогнули твои.

Безумен взгляд, тоской задетый,
угрюм ревниво-сжатый рот, ї
меня терзая, мстишь судьбе ты
за опоздалый мой приход.

48.

Ни утоленности, ни жажды
в истоме вашей не подстеречь.
Ко всем приветны и взор и речь:
соперник мне никто и каждый.

Но необещанным отрадам
как не предать мне мечты, когда
не говорите ни нет, ни да,
но рот целуете мне взглядом?

О, нежные скупые руки,
как бережете свою вы лень...
Но под глазами густеет тень:
он будет, ї час любовной муки!

49.

Твои следы в отцветшем саду свежи, ї
не все, года, дыханьем своим смели вы!
Вернись ко мне, на пройденный путь счастливый,
печаль свою с печалью моей свяжи.

Пусть я не та, что прежде, и ты не тот,
бывалых дней порадуемся удачам,
а об ином, чего не сказать, поплачем, ї
ведь горечь слез о прошлом мягчит, не жжет.

Пока закат твой ярый не стал томней,
пока с дерев ветрами убор не согнан,
пока твой взор, встречаясь с моим, так огнен,
вернись ко мне, любимый, вернись ко мне!

50. РОНДО

Ужель конец? Глаза ненасытимы,
уста мои ненасытимей глаз,
сама судьба им указала вас,
но лишь мгновенье пробыли одни мы,
ужель последним будет первый раз?

Молчание ї не тот же ли отказ!
Я не молю, мой друг неумолимый,
но как, тоскуя, не спросить хоть раз:
ужель конец?

Вы, для других мне изменив проказ,
от уст моих к другим устам гонимы,
кому сквозь смех вверяете рассказ
о том, как друг вас любит нелюбимый?
Ужель последний возвещен мне час?
Ужель конец?

51.

Он ходит с женщиной в светлом,
ї мне рассказали, ї
дом мой открыт всем ветрам,
всем ветрам.

Они ї любители музык ї
в девять в курзале,
стан ее плавный узок,
так узок...

Я вижу: туманный берег,
в час повечерья,
берег, холмы и вереск,
и вереск.

И рядом с широким фетром
белые перья...
Сердце открыто ветрам,
всем ветрам!

17 июня 1915

52.

В земле бесплодной не взойти зерну,
но кто не верил чуду в час жестокий? ї
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

Опять, опять "Ненастный день потух",
оборванный пронзительным "но если"!
Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли
в словах теперь трепещет этих двух?

Чем жарче кровь, тем сердце холодней,
не сердцем любишь ты, ї горячей кровью.
Я в вечности, обещанной любовью,
не досчитаю слишком много дней.

В глазах моих веселья не лови:
та, третья, уж стоит меж нами тенью.

В душе твоей не вспыхнуть умиленью,
залогу неизменному любви. ї

В земле бесплодной не взойти зерну,
но кто не верил чуду в час жестокий? ї
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

53. АЛКЕЕВЫ СТРОФЫ

И впрямь прекрасен, юноша стройный, ты:
два синих солнца под бахромой ресниц,
и кудри темноструйным вихрем
лавра славней, нежный лик венчают.

Адонис сам предшественник юный мой!
Ты начал кубок, ныне врученный мне, ї
к устам любимой приникая,
мыслью себя веселю печальной:

не ты, о юный, расколдовал ее.
Дивясь на пламень этих любовных уст,
о, первый, не твое ревниво, ї
имя мое помянет любовник.

3 октября 1915

54.

Окиньте беглым, мимолетным взглядом
мою ладонь:
здесь две судьбы, одна с другою рядом,
двойной огонь.

Двух жизней линии проходят остро,
здесь "да" и "нет" ї
вот мой ответ, прелестный Калиостро,
вот мой ответ.

Блеснут ли мне спасительные дали,
пойду ль ко дну, ї
одну судьбу мою вы разгадали,
но лишь одну.

55.

Скажу ли вам: я вас люблю?
Нет, ваше сердце слишком зорко.
Ужель его я утолю
любовною скороговоркой?

Не слово, ї то, что перед ним:
молчание минуты каждой,
томи томленьем нас одним,
единой нас измучай жаждой.

Увы, как сладостные "да",
как все "люблю вас" будут слабы,
мой несравненный друг, когда
скажу я, что сказать могла бы.

56.

Узорами заволокло
мое окно. ї О, день разлуки! ї
Я на шершавое стекло
кладу тоскующие руки.

Гляжу на первой стужи дар
опустошенными глазами,
как тает ледяной муар
и расползается слезами.

Ограду перерос сугроб,
махровей иней и пушистей,
и садик ї как парчевый гроб
под серебром бахром и кистей...

Никто не едет, не идет,
и телефон молчит жестоко.
Гадаю ї нечет или чет? ї
по буквам вывески Жорж Блока.

57.

В тот вечер нам было лет по сто.
Темно и не видно, что плачу.
Нас везли по Кузнецкому мосту
и чмокал извозчик на клячу.

Было все так убийственно просто:
истерика автомобилей;
вдоль домов непомерного роста
на вывесках глупость фамилий;

в вашем сердце пустынность погоста;
рука на моей, но чужая,
и извозчик, кричащий на остов,
уныло кнутом угрожая.

58. ГАЗЭЛЫ

Утишительница боли ї твоя рука,
белотелый цвет магнолий ї твоя рука.

Зимним полднем постучалась ко мне любовь,
и держала мех соболий твоя рука.

Ах, как бабочка, на стебле руки моей
погостила миг ї не боле ї твоя рука!

Но зажгла, что притушили враги и я,
и чего не побороли, твоя рука:

всю неистовую нежность зажгла во мне,
о, царица своеволий, твоя рука!

Прямо на сердце легла мне (я не ропщу:
сердце это не твое ли!) ї твоя рука.

59.

Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою.
Сафо

"Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою" ї
ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня!
Ночью задумалась я над курчавой головкою,
нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя, ї
"Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою".

Вспомнилось, как поцелуй отстранила уловкою,
вспомнились эти глаза с невероятным зрачком...
В дом мой вступила ты, счастлива мной, как обновкою:
поясом, пригоршней бус или цветным башмачком, ї
"Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою".

Но под ударом любви ты ї что золото ковкое!
Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени,
где словно смерть провела снеговою пуховкою...
Благодарю и за то, сладостная, что в те дни
"Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою".

Февраль 1915 /?/

60.

Снова знак к отплытию нам дан!
Дикой полночью из пристани мы выбыли.
Снова сердце ї сумасшедший капитан ї
правит парус к неотвратимой гибели.

Вихри шар луны пустили впляс
и тяжелые валы окрест взлохматили...
ї Помолись о нераскаянных, о нас,
о поэт, о, спутник всех искателей!

7 февраля 1915

РОЗЫ ПИЕРИИ

Антологические стихи

61.

Цвет вдохновения! Розы Пиерии!
Сафо, сестра моя! Духов роднит
через столетия ї единоверие.
Пусть собирали мы в разные дни
наши кошницы ї те же они,
нас обольстившие розы Пиерии!
62. ЛИРА

Первая лира, поэт, создана первоприхотью бога:
из колыбели ї на луг, и к черепахе ї прыжок;
панцырь прозрачный ее шаловливый срывает младенец,
гибкие ветви сама ива склоняет к нему;
вот изогнулись они под щитом полукружием плавным,
вот уже струны Гермес сладостные натянул;
с первою лирой в руках он тайком пробирается к гроту,
прячет игрушку, а сам новой рассеян игрой,
вихреподобный полет устремляет к Пиерии дальней,
где в первозданной тени Музы ведут хоровод, ї
в сад Пиерийский, куда ты, десятою музою, Сафо,
через столетья придешь вечные розы срывать.

63.

Розы Пиерии лень тебе собирать!
Сафо

Срок настал. Что несешь
грозным богам,
жнец нерадивый?

Выдаст колос пустой,
как же ты был
беден слезами.

Розы скажут, ї для нас
он пожалел
капельку крови.

Боги только вздохнут,
вот уже ї прах
вся твоя жатва.

64.

Всю меня обвил воспоминаний хмель,
говорю, от счастия слабея:
"Лесбос! Песнопенья колыбель
на последней пристани Орфея!"

Дивной жадностью душа была жадна,
музам не давали мы досуга.
В том краю была я не одна,
о, великолепная подруга!

Под рукой моей, окрепшей не вполне,
ты прощала лиры звук неполный,
ты, чье имя томное во мне,
как луна, притягивает волны.

СНЫ САФО

Рассказала свой сон
Сафо Киприде...
Сафо

65.

Снилось мне, ї взываю к подругам милым:
"Долго ль бегать мне? Баловницы, где вы?"
И напрасно криком бужу я только
сонное эхо.

А в златых сандальях заря восходит,
но не наше там розовеет море,
и земля другая в росе дымится, ї
где же ты, Сафо?

В благовоньи трав незнакомый привкус
горькой сладости. На лугах родимых
ни анис, ни роза, ни медуница
так не дышали.

Я ступаю тяжко, как будто стола
мягкоструйная ї не по мне, а лира,
лира ї щит мой верный ї томит мне руку
тяжестью новой...

И к ручью склоняюсь ї о, злое чудо! ї
в ясном зеркале отраженным ликом
и разгневана и любуюсь, плача, ї
кто же там, Сафо?

66.

Вспомнит со временем
кто-нибудь, верь, и нас.
Сафо

"Вспомнит со временем кто-нибудь, верь, и нас..."
Вымолвила, ї и на перси к подруге сникла;
сон ли объял меня странный, но вот вокруг
все оживилось: над ложем моим, над лирой
стрекот, жужжанье, как будто пчелиный рой
в струнах запутался, или трещат цикады.
"Сафо" я слышу ї на все голоса мое
суетно перепевается имя ї "Сафо".
Вижу: снуют озабоченно, взад-вперед,
с лиры ї на ложе и с ложа ї на лиру, мыши.
Что им до Сафо?.. И вдруг озарилось все
(те и не видели!) ї Ты предо мной, Киприда!
Твой улыбается мне несказанный лик.
Голос божественный: "Вот она слава, Сафо:
спорят, кому твои вечные ї хмель богов! ї
песни любовные ї юношам, или девам?"

67.

На персях подруги усни.
На персях усни сладострастных...
Сафо

Ты дремлешь, подруга моя,
ї дитя на груди материнской! ї
как сладко: тебе ї засыпать,
а мне пробудиться не мочь,

затем, что не сон ли, скажи,
и это блаженное ложе,
и сумрак певучий, и ты,
и ты в моих тихих руках?

О, ласковые завитки
на влажном виске!.. О, фиалки!
Такие, бывало, цвели
у нас на родимых лугах.

Венки мы свивали с тобой,
а там, где венки, там и песни,
где песни ї там неги... Ты спишь,
последний мой, сладостный сон?..

Плыви надо мною, плыви,
мое Эолийское небо,
пылай, мой последний закат,
доигрывай, древний мой хмель!

68.

Так на других берегах, у другого певучего моря,
тысячелетья спустя, юной такой же весной,
древнее детство свое эолийское припоминая,
дева в задумчивый день перебирала струну.

Ветром из-за моря к ней доструилось дыханье Эллады,
ветер, неявный другим, сердце ее шевелит:
чудится деве ї она домечтает мечты твои, Сафо,
недозвучавшие к нам песни твои допоет.

ПЕНФЕСИЛЕЯ
триптих

69. Вызов

Сердце на лад сладострастный не строю,
томную лиру разбила в щепья, ї
время мне петь роковую Трою,
битвы смертельной великолепье.

Был и пребудешь навек иноверцем
(бог твой мужских злых Эриний злее!),
и суждено с обагренным сердцем
падать в сраженьи Пенфесилее.

Друг перед другом мы снова предстали.
Туго копье твое? Меч не звонок?
Иль не почетна на бранной стали
неукротимая кровь амазонок?

70. Поединок

На вызов дерзкий единый ответ ї копье!
Метнул, но первый не рассчитал удар:
отпрянуло от звонкой меди,
не проломив боевых доспехов.

Сверкнуло снова. Ветер пресек полет, ї
летит и снова не долетела смерть...
В герое неуспех нежданный
лишь горячит вековую ярость.

И в третий раз безумный метнул копье.
От сердца дева тихо отводит щит, ї
он видит: острие лихое
в латы вошло роковой занозой.

71. Возвращение

Не копьем смертельным, ї нетленной розой
я вооруженная вышла в битву.
Древле по иному моя праматерь
шла на Ахилла.

Тот же он в убийственном ратоборстве, ї
ненавистлив сердцем, а я тоскую:
ненависти древней до этой жизни
не донесла я...

Тихо возвращается с поля брани,
и клянет воительниц злую долю,
руки прижимает к груди, ї и плачет
Пенфесилея.

МУДРАЯ ВЕНЕРА

72.

Гибели не призывай: нелюбезна богам безнадежность.
Юноша мой, встрепенись. Мудрой Венере внемли, ї
Друга милее иным несговорчивым девам ї подруга.
Женской рукой отопрешь то, что закрыто тебе.

Поясом тесным стяни ї гордость мужа ї могучие чресла,
змеиным запястьем завей выпуклость славную мышц.
Долго б Ахилл пребывал между дев Ионийских, не узнан,
если б при виде копья в нем не проснулся герой.

Да не зажжется твой взор при знакомом воинственном кличе, ї
только приметой одной выдать себя не страшись:
перед суровой твоей не утаивай томного вздоха, ї
не на мужские сердца стрелы ей точит Эрот.
73.

Не всегда под ветром пылает ярче,
о мой друг, подчас потухает факел.
Не всегда волна кораблям попутней тихого моря.

Ты торопишь негу, нетерпеливец,
укоряешь деву в ленивой страсти, ї
иль забыл, что многим милее молний
медленный пламень?

Не того дарит дивной песней лира,
чья рука безумно цепляет струны, ї
много правил есть (вот одно ї запомни!)
в нежной науке:

с плавных плеч сползая лобзаньем длинным,
не спеши туда, где в дремотной лени
две голубки белых, два милых чуда,
сладостно дышат.

74.

"Где его стрелы, ї спроси у стрелка своего, о, богиня!
Пуст Купидонов колчан: все они в сердце моем!
Он не сберег ни одной для надменной моей Гермионы, ї
тщетно у милых колен слезы любовные лью.

Хищников лютых Орфей укрощает своим песнопеньем, ї
женское сердце, клянусь, сердца звериного злей:
тщетно кифара моя ей поет самым сладостным звуком...
Непобедимую как мне победить? Научи..."

ї Вспомни: дождем золотым Громовержец сошел на Данаю...
Все я сказала тебе. Если понятлив, поймешь.

75.

Зеркало держит Эрот перед ней и в стекле его хрупком
вечное золото кос, вечное небо очей.
А на ковре, у колен, у размывчивых этих и сильных,
в руки лицо уронив, скорбная дева сидит.
"Горе мне! Горе мне! Где, где ночей моих гордая хладность?"
ї Что с ней? ї подруги вокруг шепчут, лукаво смеясь.
Только и было, что раз ї это под вечер было, у храма ї
мимо идя, на меня ветренник этот взглянул.
Только и было всего... Да еще в состязании лирном...
Слышу, ї подруги ко мне: "Твой, Мнаседика, черед".
Вышла, и к струнам едва я певучей рукой прикоснулась,
как раскалились они: он в этот миг подходил.
Глаз не спуская с меня, затемняемых мраком желанья,
розу поднес он зачем смуглую к самым губам?
Как я запела? О чем? О, соперница ї роза! О, губы!
Сафо нахмурила бровь! Что мне до гнева ее!
О, как, должно быть, жесток этот рот и горячий и влажный...
Разум во мне помути! Дай мне его позабыть!
Жжет меня ложе в ночи. Лишь глаза я закрою, я вижу
губы и розу, и вновь розу и губы его...
Что же мне делать, скажи, чтобы их, неотвязных, не видеть?"
Мудрая словом одним ей отвечает: "Целуй".

76.

ї "Аттида, стебель нежный из дальних Сард,
с проворной Геро вместе не ходят в храм, ї
презрев обычай твой, богиня,
дразнят мужей красотой напрасной.

Гостит в приюте их беззаконных нег
стрелок, забывший службу стрелка и честь.
Богиня, отзови Эрота!
Долго ль терпеть? Накажи отступниц."

ї Караю карой страшной: припав к краям
бездонной чаши, до смерти будут пить,
крича от жажды. Утоленья
не было, нет им и век не будет!

ЛОЗА

Стихи 1922 года

77.

Там родина моя, где восходил мой дух,
как в том солончаке лоза; где откипела
кровь трудная моя, и окрылился слух,
и немощи своей возрадовалось тело.

Там музыкой огня звучал мне треск цикад
и шорохи земли, надтреснутой от зноя,
там поднесла ты мне прохладный виноград
к губам обугленным ї причастие святое...

И если то был сон, то, чтобы я
сна незабвенного вовеки не забыла,
о, восприемница прекрасная моя,
хотя во снах мне снись, Сугдейская Сибилла!

78. ОРГАН

Помню, помню торжественный голос,
иноземную службу и храм.
Я ї подросток. На солнце волос ї
что огонь, и шаг мой упрям.

Заскучав от молитвенных взоров,
от чужих благолепных святынь,
я ї к дверям, но вот она, с хоров,
загремела не та латынь...

Кто вы, светлые, темные сонмы?
Я не знала, что плачут в раю.
От такой ли тоски огромной,
от блаженства ли так поют?

И какое пронзило сверканье
этот громоклокочущий мрак?
Я закрыла глаза. ї Закланья
так покорно ждал Исаак. ї

И тогда пало на душу семя
огневое, ї тогда, обуян
исступленьем последним, всеми
голосами взыграл орган.

И не я закричала, ї поэта
в первый раз разомкнули уста
этот ужас блаженства, эта
нестерпимая полнота!

79. ДИРИЖЕР

У Гофмана такие маги:
он был вертляв и невысок,
он был, как черный завиток,
к нам с нотной спрыгнувший бумаги.

Взмахнул, ї и горлицы душа
затосковала в тесной флейте,
кивнул он струнам: "Ветры, вейте", ї
и вот Эол в них задышал.

Как крылья, две его руки,
взлетев, над нами тьму простерли,
и зазвенело в медном горле
рыданье древнее тоски.

И вот, отрывисто и сухо,
мелькнула палочка, и ввысь
из плена струнного взвились
им расколдованные духи, ї

и темноогненный прибой
в тот миг заклокотал в оркестре,
и дивный ужас нас посестрил
на веки вечные с тобой!

80. ТОСКА

Ты была в беспамятстве природы,
в дни, когда катил сплошные воды
океан.

Бог еще не создал мир наш слезный,
но рыдал уже во тьме над бездной
твой орган.

И, тобою вызван к сотворенью,
над водой возник летящей тенью
Саваоф.

И во мне горит твой древний пламень,
и тобой поет поющий камень
этих строф.

81. В ТОЛПЕ

Ты вошла, как входили тысячи,
но дохнуло огнем из дверей,
и открылось мне: тот же высечен
вещий знак на руке твоей.

Да, я знаю, кольцо ї Венерино
и твою отмечает ладонь:
слишком поступь твоя размерена,
взгляда слишком померк огонь,

и под пудрой лицо заплакано,
на губах под румянами кровь, ї
да, сестра моя, да вот так она
зацеловывает ї любовь!

82.

Краснеть за посвященный стих
и требовать возврата писем, ї
священен дар и независим
от рук кощунственных твоих!

Что возвращать мне? На, лови
тетрадь исписанной бумаги,
но не вернуть огня и влаги
и ветра ропотов любви.

Не ими ль ночь моя черна,
пустынен взгляд и нежен голос,
но знаю ли, который колос
из твоего взошел зерна?

83. ПОЭТУ

День твой бурный идет на убыль.
Время жатвы. А игры ї юным.
Укроти же докучную удаль
легких рук по наигранным струнам.

Жгучий луч что ни миг отвесней,
а тебе даже слезы ї внове?
Нет, не накипь, не наигрыш ї песня:
пурпур розы нетленной ї из крови!

Не хочу вина молодого,
и не в нем утоленье духу, ї
ты мне древнего дай, рокового,
что, как страсть, благородное, сухо.

84.

Не под женский вопль умирать герою,
и не женский хор отпевал Ахилла, ї
запевали песню над славным сами
вещие Девять.

Ни одна из них над тобой не плачет,
даже та, которой всю жизнь служил ты, ї
я за всех одна над тобой склоняюсь
плачущей Музой.

Ты, обретший здесь роковую Трою!
На земле, твоей обагренной кровью,
под родимым небом, тебе да будет
вечная память!

85. 30-е ИЮЛЯ

Как стужа лютая, так зной суров.
Об этом дне в народе притчу знают:
выдаивают ведьмы всех коров
и, молоком опившись, обмирают...
И дождь прошел, земли не утоля,
ї Что эти капли? Ей бы пить запоем! ї
Струится даль, расплавленая зноем,
и трещинами вся пошла земля...
В такой же день, давно тому назад,
под стрекот, скрежет, хруст и треск цикад,
то навзничь падая, то, опершись на локти,
приподымаясь вновь, вонзая ногти
в ладони, до крови кусая рот,
свой женский подвиг жалобно и пылко
свершала мать, и билась ї билась жилка

во впадине виска, где стынул пот.
Трещали недра, как земля от зноя,
в ушах с цикадами сливался звон, ї
и в этот день ведьмовского упоя
новорожденной было мне святое,
святейшее дано из всех имен.
Как зов на подвиг, мне звучит ї СОФИЯ:
да победится мной моя стихия,
сквозь вихри зла небесную красу,
как огонек страстной, да пронесу!

86.

Увидеть вдруг в душе другой
такой же ужас, ночь такую ж, ї
ах, нет! Нет, ты не затоскуешь
моей запойною тоской.
Как хорошо, что ты воркуешь,
как голубь, под моей рукой!

Ты, как на солнце, греешь пух...
Да не прожжет тебя мой трепет,
пусть мимо мчит и не зацепит
твоей души мой темный дух,
и в час мой смертный пусть твой лепет
последним звуком примет слух.

87.

"Который час?" ї Безумный. Смотри, смотри:
одиннадцать, двенадцать, час, два, три!
В мгновенье стрелка весь облетает круг.
Во мне ль, в часах горячечный этот стук?

Он гонит сердце биться скорей, скорей
скороговоркой бешеною своей...
Ах, знаю, ї скоро я замечусь сама,
как этот маятник, который сошел с ума,

и будет тускло-тускло гореть ночник,
и разведет руками мой часовщик,
и будет сердце биться, хрипя, стеня,
и на груди подпрыгивать простыня...

Где будешь ты в ту полночь? Приди, приди,
ты, отдыхавшая на моей груди!

88.

Целый день язык мой подличал,
и лицо от улыбок болело.
И позвал меня кто-то под вечер, ї
ты ли, пленница, голубь белый?

И еще волочилось волоком
это тело, а там, в раздольи,
сквозь туманы запел уже колокол
к Благовещенью ї вечной воле.

Благовещенье! Так завещано:
всем крылатым из плена ї вылет.
И твои встрепенутся, всплещутся,
голубь мой, в поднебесье крылья.

Но чертог скудельный ї прочен он,
и не рухнуть ему до срока.
Разъедай же его червоточина,
дожигай его, огнь высокий!

1922. Москва

89.

Дом мой в снежном саване.
Ледяной покой...
Прыгает душа во мне
с радости какой?

Может быть обещано
ї разве знаем мы? ї
птице Благовещенье
посередь зимы,

что без слез мне музыки
не перенести
и от пальцев узеньких
глаз не отвести?

90.

Играют гусли ї самогуды,
летает коврик ї самолет,
когда ї нечаянное чудо! ї
Бог весть за что, Бог весть, откуда
на душу музыкой дохнет.

Блаженно руки простирая,
внимает, обворожена,
и мир ї от края и до края ї
такая влажная, такая
венецианская тишина!

91.

Еще не дух, почти не плоть,
так часто мне не надо хлеба,
что мнится: палец уколоть, ї
не кровь, а капнет капля неба.

Но есть часы: стакан налью
вином до края ї и не полон,
и хлеб мой добела солю,
а он губам моим не солон.

И душные мне шепчут сны,
что я еще от тела буду,
как от беременной жены,
терпеть причуду за причудой.

О, темный, темный, темный путь,
зачем так темен ты и долог?
О, приоткрывшийся чуть-чуть,
чтоб снова запахнуться, полог!

Себя до Бога донести,
чтоб снова в ночь упасть, как камень,
и ждать, покуда до кости
тебя прожжет ленивый пламень.

92.

И вот ї по мановенью мага
воздушный мой распался сад,
и нет тебя, иссякла влага,
и снова в жилах треск цикад.

Прохлада милая! Сибилла!
В руках простертых ї пустота...
Так не было того, что было?
Единственная! Ты ї не та?

Но нет, нет, тлеет плащ твой вдовий
от искры моего костра,
по духу ї по небесной крови ї
сестра!

93.

А где-то прохладные реки
и нет ни проклятых, ни милых,
и небо над всеми одно.

И каждое слово навеки,
и дивнопевучее в жилах
небесное бродит вино.

И вечная прялка Прохлада
бесшумно с дремучего кряжа
сучит водопадную нить.

И светят такие лампады,
которых и дьяволу даже
в червонцы не перетопить.

94.

Не внял тоске моей Господь,
и холодом не осчастливил,
из круга пламенного плоть
изнеможенную не вывел.

И люди пьют мои уста,
а жар последний все не выпит.
Как мед столетний, кровь густа, ї
о, плен мой знойный! Мой Египет!..

Но снится мне, с глухого дна
идет струенье голубое,
и возношусь я, ї и одна ї
лицом к лицу перед Тобою.

95.

Отчего от отчего порога
ты меня в кануны роковые
под чужое небо уводила
поводырка страшная, любовь.

Отчего меня замкнули Альпы
в год, когда он грянул ї гром Цусимы,
и обидой содрогнулось сердце
семнадцатилетнее мое?

Отчего не раньше, не позднее, ї
в день, когда заполыхала Пресня,
не изгнанница и не беглянка,
шла я по Торкватовой земле?

Отчего под мертвым небом Сити,
в попугайном звуке чуждой речи
я услышала с полей родимых
головокружительную весть?

Отчего, как в том июле грозном,
я брела опять за поводыркой
и ушла из дому накануне
огнедышащего октября?..

Если мать лежит на смертном ложе,
сыновья ї стоят у изголовья,
дочь ї хладеющие руки греет...
А чужих не велено впускать.

96.

Отметил Господь и меня,
и тайные звуки мне снятся;
не в книгах ищу имена,
во мне мои кровные святцы.

Крещу я в купели святой,
ї кого я обидела кличкой, ї
не тщилась замок золотой
пытать воровскою отмычкой.

Пусть мало мой мир населен,
но с крестниками я моими,
и в вечной кошнице имен
цветет мною данное имя.

97.

Беллерофонт взвился на Пегасе
и с высоты смертоносными стрелами
поразил Химеру.

Да, он взлетел когда-то
над страшной пустотой,
герой и конь крылатый
с уздечкой золотой.

Беллерофонт в Химеру
низринул ливень стрел...
Кто может верить, веруй,
что меток был прицел.

А я без слез, упрямо
гляжу на жизнь мою,
и древней той, той самой
я когти узнаю,

и знаю, кем придушен
глубокий голос мой
и кто дохнул мне в душу
расплавленною тьмой.

98. КУБАРЬ

Теща ль тощая брюзжит,
веретенце ли жужжит, ї
чуть забрезжится заря,
черт пускает кубаря.

Ночь и день, день и ночь
чертова погудка!
Больше мне кружить невмочь
за вертушкой жуткой.

Только что замедлит ход,
он ее хвостом стегнет:
"Люлю-люшеньки-люли,
ты юли, юла, юли!.."

Кто-то плачет во сне,
жалко-жалко-жалко...
Душу выжужжала мне
шалая жужжалка!

99.

Паук заткал мой темный складень
и всех молитв мертвы слова,
и обезумевшая за день
в подушку никнет голова.

Вот так она придет за мной, ї
не музыкой, не ароматом,
не демоном темнокрылатым,
не вдохновенной тишиной, ї

а просто пес завоет, или
взовьется взвизг автомобиля
и крыса прошмыгнет в нору.

Вот так! Не добрая, не злая,
под эту музыку жила я,
под эту музыку умру.

100.

Испепелится сердце,
из пепла встанет дух.
Молюсь всем страстотерпцам,
чтоб пламень не потух.

Свирепствуй в черной чаще,
огонь ї моя метель ї
доколе дух обрящет
в костре огнекипящем
крестильную купель.
СТИХИ 1916-1924 ГОДОВ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ

101.

Безветрием удвоен жар
и душен цвет и запах всякий.
Под синим пузырем шальвар
бредут лимонные чувяки.

На солнце хны рыжеет кровь,
как ржавчина, в косичке мелкой,
и до виска тугая бровь
подведена багровой стрелкой.

Здесь парус, завсегдатай бурь,
как будто никогда и не был, ї
в окаменелую лазурь
уперлось каменное небо,

и неким символом тоски ї
иссушен солнцем и состарен ї
на прибережные пески
в молитве стелется татарин.

1916

102. АКРОСТИХ

Котлы кипящих бездн ї крестильное нам лоно,
Отчаянье любви нас вихрем волокло
На зной сжигающий, на хрупкое стекло
Студеных зимних вод, на край крутого склона.

Так было... И взгремел нам голос Аполлона, ї
Лечу, но кровию уж сердце истекло,
И власяницею мне раны облекло
Призванье вещее, и стих мой тише стона.

Сильнее ты, мой брат по лире и судьбе!
Как бережно себя из прошлого ты вывел,
Едва вдали Парнас завиделся тебе.

Ревнивый евнух муз ї Валерий осчастливил
Окрепший голос твой, стихов твоих елей,
Высокомудрою приязнию своей.

1916

103.

Валерию Брюсову

Какой неистовый покойник!
Как часто ваш пустеет гроб.
В тоскливом ужасе поклонник
глядит на островерхий лоб.

Я слышу запах подземелий,
лопат могильных жуткий стук, ї
вот вы вошли. Как на дуэли,
застегнут наглухо сюртук.

Я слышу ї смерть стоит у двери,
я слышу ї призвук в звоне чаш...
Кого вы ищете, Сальери?
Кто среди юных Моцарт ваш?

Как бы предавшись суесловью,
люблю на вас невесть рассказ...
Ах, кто не любит вас любовью,
тот любит ненавистью вас.

104.

Не хочу тебя сегодня,
пусть язык твой будет нем,
память, суетная сводня,
не своди меня ни с кем.

Не мани по темным тропкам,
по оставленным местам
к этим дерзким, этим робким
зацелованным устам.

С вдохновеньем святоатцев
сердце взрыла я до дна, ї
из моих любовных святцев
вырываю имена.

105. 31 ЯНВАРЯ

Евдокии Федоровне Никитиной

Кармином начертала б эти числа
теперь я на листке календаря,
исполнен день последний января,
со встречи с Вами, радостного смысла.

Да, слишком накренилось коромысло
судьбы российской. Музы, не даря,
поэтов мучили. Но вновь ї заря,
и над искусством радуга повисла.

Delphine de Girardin, Rachel, Vernhaga,
Смирнова, ї нет их! Но оживлены
в Вас, Евдокия Федоровна, сны

те славные каким-то щедрым магом, ї
и гении, презрев и хлад, и темь,
спешат в Газетный, 3, квартира 7.

1922

106.

Ни нежно так, ни так чудесно
вовеки розы не цвели:
здесь дышишь ты, и ты прелестна
всей грустной пpелестью земли.

Как нежно над тобою небо
простерло ласковый покров!
И первый в мире вечер не был
блаженней этих вечеров...

А там, над нами, Самый Строгий
старается не хмурить бровь,
но сам он и меньшие боги, ї
все в нашу влюблены любовь.

107.

В те дни младенческим напевом
звучали первые слова,
как гром весенний, юным гневом
гремел над миром Егова,

и тень бросать учились кедры,
и Ева ї лишь успела пасть,
и семенем кипели недра,
и мир ї был Бог, и Бог был страсть.

Своею ревностью измаял,
огнем вливался прямо в кровь...
Ужель ты выпил всю, Израиль,
господню первую любовь?

108.

О, этих вод обезмолвленных
за вековыми запрудами
тяжесть непреодолимая!

Господи! Так же мне! Трудно мне
с сердцем моим переполненным,
с музой несловоохотливой.

109.

Как музыку люблю твою печаль,
улыбку, так похожую на слезы, ї
вот так звенит надтреснутый хрусталь,
вот так декабрьские благоухают розы.

Сентябрь 1923

110. ОГОРОД

Все выел ненасытный солончак.
Я корчевала скрюченные корни
когда-то здесь курчавившихся лоз, ї
земля корявая, сухая, в струпьях,
как губы у горячечной больной...
Под рваною подошвою ступня
мозолилась, в лопату упираясь,
огнем тяжелым набухали руки, ї
как в черепа железо ударялось.
Она противоборствовала мне
с какой-то мстительностью древней, я же
киркой, киркой ее ї вот так, вот так,
твое упрямство я переупрямлю!
Здесь резвый закурчавится горох,
взойдут стволы крутые кукурузы,
распустит, как Горгона, змеи-косы
брюхатая, чудовищная тыква.
Ах, ни подснежники, ни крокусы не пахнут
весной так убедительно весною,
как пахнет первый с грядки огурец!..
Сверкал на солнце острый клык кирки,
вокруг, дробясь, подпрыгивали комья,
подуло морем, по спине бежал
и стынул пот студеной, тонкой змейкой, ї
и никогда блаженство обладанья
такой неомраченной полнотой
и острой гордостью меня не прожигало...
А там, в долине, отцветал миндаль,
и персики на смену зацветали.

1924 /?/

111.

Вал морской отхлынет и прихлынет,
а река уплывает навеки.
Вот за что, только молодость минет,
мы так любим печальные реки.

Страшный сон навязчиво мне снится:
я иду. Путь уводит к безлюдью.
Пролетела полночная птица
и забилась под левой грудью.

Пусть меня положат здесь на отмель
умирать, вспоминая часами
обо всем, что Господь у нас отнял,
и о том, что мы отняли сами.

112.

Как неуемный дятел
долбит упорный ствол,
одно воспоминанье
просверливает дух. ї

Вот все, что я утратила:
цветами убран стол,
знакомое дыханье
напрасно ловит слух.

Усталою походкой
в иное бытие
от доброго и злого
ты перешел навек.

Твой голос помню кроткий
и каждое мое
неласковое слово,
печальный человек.

113.

Видно, здесь не все мы люди ї грешники,
что такая тишина стоит над нами ї
голуби, незванные приспешники
виноградаря, кружатся над лозами.

Всех накрыла голубая скиния!
Чтоб никто на свете бесприютным не был,
опустилось ласковое, синее,
над садами вечереющее небо.

Детские шаги шуршат по гравию,
ветерок морской вуаль колышет вдовью.
К нашему великому бесславию,
видно, Господи, нисходишь ты с любовью.

114.

Тень от ветряка
над виноградником кружит.
Тайная тоска
над сердцем ворожит.
Снова темный круг
сомкнулся надо мной,
о, мой нежный друг,
неутомимый мой!

В душной тишине
ожесточенный треск цикад.
Ни тебе, ни мне ї
нет пути назад, ї
Томный, знойный дух
витает над землей...
О, мой страстный друг,
неутолимый мой!

1918

115.

На самое лютое солнце
несет винодел,
чтобы скорей постарело
молодое вино.

На самое лютое солнце
ї Господь так велел! ї
под огнекрылые стрелы
выношу я себя.

Терзай, иссуши мою сладость,
очисти огнем,
о, роковой, беспощадный,
упоительный друг!

Терзай, иссуши мою сладость!
В томленьи моем
грозным устам твоим жадно
подставляю уста.

116.

Господи! Я не довольно ль жила?
Берег обрывист. Вода тяжела.
Стынут свинцовые отсветы ї
Господи!..

Полночь над городом пробило.
Ночь ненастлива.
Светлы глаза его добела,
как у ястреба...

Тело хмельно, но душа не хмельна,
хоть и не мало хмельного вина
было со многими роспито...
Господи!..

Ярость дразню в нем насмешкою,
гибель кличу я, ї
что ж не когтит он, что мешкает
над добычею.

117.

В душе, как в потухшем кратере,
проснулась струя огневая, ї
снова молюсь Божьей Матери,
к благости женской взывая:

"Накрой, сбереги дитя мое,
взлелей под спасительной сенью
самое сладкое, самое
злое мое мученье!"

118. СОНЕТ

На запад, на восток всмотрись, внемли, ї
об этих днях напишет новый Пимен,
что ненависти пламень был взаимен
у сих народов моря и земли.

Мы все пройдем, но устоят Кремли,
и по церквам не отзвучит прокимен,
и так же будет пламенен и дымен
закат золотоперистый вдали.

И человек иную жизнь наладит,
на лад иной цевницы зазвучат,
и в тихий час старик сберет внучат:
"Вот этим чаял победить мой прадед",
он вымолвит, печально поражен, ї
и праздный меч не вынет из ножон.

119.

Лишь о чуде взмолиться успела я,
совершилось, ї а мне не верится!..
................................
................................

Слишком страшно на сердце и сладостно,
ї разве впрямь воскрешают мертвых?
Потемнелое озарилось лицо твое
нестерпимым сиянием радости.

О, как вечер глубок и таинственен!
Слышу, Господи, слышу, чувствую, ї
отвечаешь мне тишиною стоустою:
"Верь, неверная! Верь, ї "воистину".

120.

Жила я долго, вольность возлюбя,
о Боге думая не больше птицы,
лишь для полета правя свой полет.
И вспомнил обо мне Господь, ї и вот
душа во мне взметнулась, как зарница,
все озарилось. Я нашла тебя,
чтоб умереть в тебе и вновь родиться
для дней иных и для иных высот.

121.

Молчалив и бледен лежит жених,
а невеста к нему ластится.
Запевает вьюга в полях моих,
запевает тоска на сердце.

"Посмотри, ї я еще недомучена,
недолюблена, недоцелована.
Ах, разлукою сердце научено, ї
сколько слов для тебя уготовано!

Есть слова, что не скажешь и на ухо,
разве только что прямо уж ї в губы!
Милый, дверь затворила я наглухо...
Как с тобою мне страшно и любо!"

И зовет его тихо по имени:
"Обними меня! Ах, обними меня...
Слышишь сердце мое? Ты не слышишь?..
Подыши мне в лицо... Ты не дышишь?!.."

Молчалив и бледен лежит жених,
а невеста к нему ластится...
Запевает вьюга в полях моих,
запевает тоска на сердце.

122.

Каждый вечер я молю
Бога, чтобы ты мне снилась:
до того я долюбилась,
что уж больше не люблю.

Каждый день себя вожу
мимо опустелых комнат,
память сонную бужу,
но она тебя не помнит...

И упрямо, вновь и вновь,
я твое губами злыми
тихо повторяю имя,
чтобы пробудить любовь.

1919

123.

Выставляет месяц рожки острые,
вечереет на сердце твоем.
На каком-то позабытом острове
очарованные мы вдвоем.

И плывут, плывут полями синими
отцветающие облака...
Опахало с перьями павлиньими
чуть колышет смуглая рука.

К голове моей ты клонишь голову,
чтоб нам думать думою одной,
и нежней вокруг воркуют голуби,
колыбеля томный твой покой.

124.

Как воздух прян,
как месяц бледен!
О, госпожа моя,
моя Судьба!

Из кельи прямо
на шабаш ведьм
влечешь упрямая
меня, Судьба.

Хвостатый скачет
под гул разгула
и мерзким именем
зовет меня.

Чей голос плачет?
Чья тень мелькнула?
Останови меня,
спаси меня.

125. КАИН

"Приобрела я человека от Господа",
и первой улыбкой матери
на первого в мире первенца
улыбнулась Ева.

"Отчего же поникло лицо твое?" ї
ї Как жертва пылает братнина! ї
И жарче той жертвы ї соперницы
запылала ревность.

Вот он, первый любовник, и проклят он,
но разве не Каину сказано:
"Тому, кто убъет тебя, всемеро
отомстится за это?"

Усладительней лирного рокота
эта речь. Ее сердце празднует.
Каин, праотец нашего племени
безумцев ї поэтов.

126. АГАРЬ

Сидит Агарь опальная
и плачутся струи
источника печального
Беэр-лахай-рои.

Там ї земли Авраамовы,
а сей простор ї ничей:
вокруг, до Сура самого
пустыня перед ней.

Тоска, тоска звериная!
Впервые жжет слеза
египетские, длинные,
пустынные глаза.

Блестит струя холодная,
как лезвие ножа, ї
о, страшная, бесплодная,
о, злая госпожа!..

"Агарь!" ї И кровь отхлынула
от смуглого лица.
Глядит, ї и брови сдвинула
на Божьего гонца.

127.

Я видел вечер твой. Он был прекрасен.
Тютчев

Как пламень в голубом стекле лампады,
в обворожительном плену прохлады,
преображенной жизнию дыша,
задумчиво горит твоя душа.

Но знаю, оттого твой взгляд так светел,
что был твой путь страстной ї огонь и пепел.
Тем строже ночь, чем ярче был закат,
и не о том ли сердцу говорят

замедленность твоей усталой речи
и эти опадающие плечи,
и эта ї Боже, как она легка! ї
почти что невесомая рука.

128.

Вот дом ее. Смущается влюбленный,
завидя этот величавый гроб. ї
Здесь к ледяному мрамору колонны
она безумный прижимает лоб.

И прочь идет, заламывая руки,
Струится плащ со скорбного плеча.
Идет она, тоскливо волоча,
за шагом шаг, ярмо любовной муки...

Остановись. Прислушайся. Молчи!
Трагической уподобляясь Музе,
ї Ты слышишь? ї испускает вопль в ночи
безумная Элеонора Дузе.

129.

Слезы лила ї да не выплакать,
криком кричала ї не выкричать.
Бродить по пустыне комнат,
каждой кровинкой помнить.
"Господи, Господи, Господи,
Господи, сколько нас роспято!"
ї Так они плачут в сумерки,
те, у кого умерли
сыновья.
130.

Все отмычки обломали воры,
а замок поскрипывал едва,
но такого, видно, нет запора,
что не разомкнет разрыв-трава.

131.

Не на храненье до поры,
на жертвенник, а не в копилку, ї
в огонь, в огонь Израиль пылкий
издревле нес свои дары!

И дымный жертвенный пожар
ноздрям Господним был приятен
затем, что посвященный дар
поистине был безвозвратен.

Вы, пастыри Христовых стад,
купцы с апостольской осанкой!
Что ваша жертва? Только вклад:
внесли и вынули из банка!

И оттого твой древний свет
над миром всходит вновь, Израиль,
что крест над церковью истаял
и в этой церкви Бога нет.

132.

И так же кичились они,
и башню надменную вздыбили, ї
на Господа поднятый меч.

И вновь вавилонские дни,
и вот она, вестница гибели, ї
растленная русская речь!

О, этот кощунственный звук,
лелеемый ныне и множимый,
о, это дыхание тьмы!

Канун неминуемых мук!
Иль надо нам гибели, Боже мой,
что даже не молимся мы.

МУЗЫКА

(1916 ї 1925)

Другу моему
Ольге Николаевне Цубербиллер

133.

Вдвойне прекрасен цветик на стебле
тем, что цвести ему не много весен,
и жизнь вдвойне прекрасна на земле,
где каждый миг быть может смертоносен.

Стократ прекрасен мир, где человек
взирает ї смертный ї с творческой корыстью
на полноводное стремленье стройных рек,
на виноград, нагрузший рдяной кистью,
на радужное оперенье птиц,
на скалы, вскинутые вольным взмахом,
на плавный воск и теплый мрамор лиц,
на крест, чернеющий над милым прахом, ї

и ї смертный бог ї тоскующей рукой
запечатлеть бессмертного стремится:
взлетает кисть, вздыхает струнный строй
и в глыбу молот вдумчивый стучится.

134. В КОНЦЕРТЕ

Он пальцы свел, как бы сгребая
все звуки, ї и оркестр затих.
Взмахнул, и полночь голубая
спустилась вновь на нас двоих.

И снова близость чудной бури
в взволнованном кипеньи струн,
и снова молнии в лазури,
и рыщет по сердцу бурун.

Он в сонные ворвался бездны
и тьму родимую исторг.
О, этот дивный, бесполезный,
опустошительный восторг!..

К твоим рукам чужим и милым
в смятеньи льнет моя рука,
плывет певучая по жилам
тысячелетняя тоска.

Я вновь создам и вновь разрушу,
и ты ї один, и я ї одна...
Смычки высасывают душу
до самого глухого дна.

1916

135. ДИРИЖЕР
(отрывок из поэмы)

Высокий, высокий, высокий
затих снизу доверху зал.
Он палочку только приподнял,
и музыке быть приказал, ї

и тотчас за струнной решеткой,
на зов чародейный спеша,
взметнулась, рванулась, забилась
плененная в скрипке душа.

И голубь, в дупле заточенный,
прервал свой насильственный сон, ї
и влажная жалоба флейты
влилась в закипающий стон.

И тягостно, всеми стволами,
орган среброствольный дохнул,
и тесные стены и купол
раздвинул торжественный гул, ї

и мир переполнился тьмою.
В котлах закипела смола,
и не было неба, но все же
я кверху глаза подняла.

Под куполом окна синели,
и день был так просто певуч,
и рупором прямо к оркестру
спускался серебряный луч...

Я знаю, я знаю, зачем он,
кто внемлет в надземной дали
сквозь эту трубу световую
тоске окаянной земли!..

* * *

Молнии огненный ком!
В память ударил гром,
и в громе гремят слова:
Микель Анжело!.. Егова!..

Я в урагане органа
перелетаю моря,
под потолком Ватикана
снова блуждаю я.

Вот он холодный и ярый
воли Господней пожар:
чиркает пальцем по шару, ї
и кубарем кружится шар.

Этим перстом, вот так,
как кружишь ты шар земной,
всем нам подашь ты знак,
Господи Боже мой!
Пламя последней зари
рухнет с последних высот,
ты же кивнешь: Говори,
этот, и эта, и тот!..

И взвоем мы наперебой,
и с птичьим свистом, с визгом псов,
мешаясь, закипит прибой
отчаявшихся голосов.

И я тихонько запою
со всеми в этот судный час,
чтоб душу выкричать свою
в последний раз, в последний раз, ї

пока предсмертной хрипоты
оркестра твоего и хора
перстом не остановишь ты,
прообраз грозный дирижера...

* * *

Он палочку опустил. Сейчас
задыхающееся presto
оборвется в громах оркестра...

Он палочку сломал, сгоряча,
напрасно хлеща, колотя, стуча
по глупой доске пюпитра.

Кто дует, кто дует в английский рожок?
Откуда дьявольский этот смешок,
тоскливый, гугнивый и хитрый?..

Эстрада пуста. Барабанный бой
тараторит дробью мелкой.
Эстрада пуста. Сами собой
тарарахают тарелки.

Эстрада пуста... А виолончель
струит свой медвяный, медлительный хмель,
чтоб досмерти негой занежить, ї

и в громоклокочущей тьме встает,
взлетает, сшибается, скачет, ползет,
кипит звуковая нежить...

Не может, не может он заколдовать,
не может ко сну приневолить опять
им самим расколдованный голос!

Голоса, голоса, голоса, голоса...
Надо лбом его дыбом встают волоса,
вижу я, как встает каждый волос.

И к залу лицо обращает он,
и глядит недвижно и дико, ї
и темно-пустынный зал озарен
лишь бледностью бледного лика.
136.

Чуть коснулась, ї пал засов железный,
и проснулся сумасшедший дом,
и, почуявши дыханье бездны,
одержимые взыграли в нем.

Не твоя ль, тюремщик неуемный,
на шесте у входа голова?..
О, твой страшный дух, о, дух твой темный,
музыка! Разрыв-трава!

137.

О, чудный час, когда душа вольна
дневную волю вдруг переупрямить!
Вскипит, нахлынет темная волна, ї
и вспомнит все беспамятная память:

зашли Плеяды... Музыка легка...
Обрывист берег... В море парус сирый...
И не по-женски страстная рука
сжимает выгиб семиструнной лиры...

Гвоздики темные. От солнца ль томный жар?
Или от этой, чей так черен волос,
чей раскаленный одичалый голос
выводит песню в дребезге гитар?..

И вновь иду. Пустынно. Скуден цвет
под белым небом... Степи... Взор ї свободен...
Ах, смертному так много тысяч лет,
и у души бездомной столько родин!

Иду... Над бездной клехтанье орла,
по волнам лет разбойничьей фелюги, ї
и надо всем, как черных два крыла,
крутых бровей приближенные дуги.

1917

138.

Разве мыслимо рысь приручить,
что, как кошка, ластишься ты?
Как сумела улыбка смягчить
роковые твои черты!

Так актрисе б играть баловниц:
не глядит и глядит на вас
из-под загнутых душных ресниц
золотистый цыганский глаз.

Это злое затишье ї к грозе:
так же тихо было, когда
"Ты сам черт," ї произнес дон Хозе,
и Кармен отвечала: "Да".

139.

"О, Боже мой, кто это? Входит. Сбежали
улыбки с улыбчивых лиц.
По сердцу прошла бахрома черной шали
и черно-махровых ресниц.

Скажи, отчего мне так страшно и мило,
что роза в зубах у нее?
Ах, с розою вместе она защемила
зубами и сердце мое!

И золота столько на ней, как на ризе,
Бровь выгнута, как ятаган..."
ї Ты разве не слышал о Бари Кральизе,
великой царице цыган?

140.

Опять, как раненая птица,
забилась на струнах рука.
Нам надо допьяна напиться,
моя тоска!

Ах, разве этот ангел черный
нам, бесприютным, ї не сестра?
Я слышу в песне ветр упорный
и дым костра.

Пылают облака над степью,
кочевье движется вдали
по грустному великолепью
пустой земли.

Томи, терзай, цыганский голос,
и песней досмерти запой, ї
не надо, чтоб душа боролась
сама с собой!

1916

141.

Оттого в моем сердце несветлом
закипает веселый стих,
что пахнет костром и ветром
от волос твоих.

Закрываю глаза и вижу:
темный табор, и ночь, и степь.
Блестит под месяцем рыжим
на медведе цепь.

Там, я знаю, твои прабабки
вековали свой век простой,
варили на жабьей лапке
колдовской настой.
И умели они с колыбели
и любить, и плясать, и красть.
В их смуглой душе и теле
рокотала страсть.

Там, в семье твоей, юноша каждый,
завидя соперника, знал,
как в сердце вонзить и дважды
повернуть кинжал...

Оттого в моем сердце несветлом
закипает веселый стих,
что пахнет костром и ветром
от волос твоих.

142.

Л.В.Эрарской

Никнет цветик на тонком стебле...
О, любимая, все, что любила я
и покину на этой земле,
долюби за меня, моя милая, ї

эти ласковые лепестки,
этот пламень, расплесканный по небу,
эти слезы (которых не понял бы
не поэт!) ї упоенье тоски.

И в степи одинокий курган,
и стиха величавое пение,
но разнузданный бубен цыган
возлюби в этой жизни не менее...

Розовеют в заре купола,
над Москвой разлетаются голубию
О, любимая, больше всего люби
повечерние колокола!

143.

Нет спутника сердцу неистовому,
друга нет у меня.
Не в дом мой путь и не из дому:
дома нет у меня.

Мой путь под грозой и под радугой
по великой земле,
тоске моей не нарадуюсь
на великой земле.

144.

Разве полночь такая ї от Бога?
В путь какой ухожу я одна?
Будто кошка перебежала дорогу,
надо мною перелетела луна.
В ночь такую надежнее петли,
яды жгучей, быстрее курки.
Я не знаю ї мне зарыдать ли, запеть ли
от моей неизбывной тоски...

Там над домом с певучей дверцей
тот же голос поет ветровой,
но ведь не к кому полететь тебе, сердце,
под октябрьской летучей луной!

145.

Священно не страстное ложе,
но хлеб, преломляемый гостем
за трапезой в дружеский час.

Беспамятная щебетунья,
из чьих только рук не клевала
по зернышку, лакомка, ты?

А я-то, как в храме под праздник,
все свечи в дому засветила,
когда ты влетела ко мне...

146.

Когда забормочешь во сне,
и станет твой голос запальчив,
я возьму тебя тихо за пальчик
и шепну: "Расскажи обо мне, ї
как меня ты, любовь моя, любишь?
Как меня ты, мой голубь, голубишь?"

И двери, закрытой дотоль,
распахнутся страшные створки.
Сумасшедшей скороговоркой
затаенная вырвется боль, ї
и душа твоя, плача, увидит,
как безумно она ненавидит.

24 декабря 1919

147.

Не придут и не все ли равно мне, ї
вспомнят в радости, или во зле;
под землей я не буду бездомней,
чем была я на этой земле.

Ветер, плакаль